Совсем близко, на том берегу, ударило длинное пламя орудия.
Над окопчиком, где сидел Рощин, разорвалась шрапнель.
Из-за гребня, вниз к переправе, посыпались серые и черные фигуры, — сбегали, сползали на заду, скатывались, падали.
У всех черточками на плечах виднелись погоны.
Снова орудийный удар и рваный грохот над окопчиком.
«Ой, ой, братцы…» — затянул голос.
Сквозь треск стрельбы кто-то завопил:
— Обходят!..
Ребята, отступайте!..
Рощин чувствовал: вот, вот, — жданная минута.
Он быстро прилег ничком, не шевелился.
Пронеслось в голове: «Платка нет, кусок рубашки на штык и кричать, — непременно по-французски…» На спину ему тяжело кто-то упал, навалился, обхватил за шею, кряхтя полез к горлу пальцами.
Рощин вскинулся — увидел за плечом своим лицо, залитое кровью, с выпученным рыжим глазом, с разинутым беззубым ртом.
Это опять был Квашин.
Он повторял, будто в забытьи:
— Крестишься… своих увидал…
Рощин, отдирая его со спины, поднялся во весь рост, закачался.
Как клещ, вцепился Квашин в плечи.
Борясь, Рощин опрокинулся на бруствер окопчика, в бешенстве вцепился зубами в вонючий полушубок.
Чувствовал — локти и колени начинают скользить по жидкой глине, — обрыв был в полутора шагах.
— Пусти же! — зарычал наконец Рощин.
Земля под ним осела, и он вместе с Квашиным покатился под обрыв к реке.
От орудийной стрельбы гудело все вокруг, вздрагивала земля от взрывов.
Через реку переправлялись главные силы армии.
По переправам била артиллерия из станицы Григорьевской.
Гранаты ложились повсюду по снежному полю, падали в реку — взлетали столбами воды.
Пехота белых переправлялась — по двое — на конях.
Лошади пятились, заходя в быструю реку, их кололи штыками.
С крутого и разъезженного берега вскачь съезжала орудийная запряжка.
Валясь со стороны на сторону, орудие скрывалось под водой.
Ездовые били плетями, тощие кони кое-как выволакивали пушку на горб полузатопленного моста.
По сторонам падали, рвались снаряды, кипела вода.
Кони становились на дыбы, путались в постромках.
Поскакали вниз пулеметные двуколки, мимо моста — в реку. Поплыли, закрутились.
Одну перевернуло, понесло вместе с конями и с людьми, вцепившимися в колеса.
С неба скользнула в эту кашу граната, и высоко поднялись в водяном столбе осколки дерева и клочки разорванных тел.
На берегу вертелся на грязной лошадке небольшой человек с бородкой, в коричневой байковой куртке, в белой, глубоко надвинутой папахе.
Грозя нагайкой, он кричал высоким, фатовским голосом.
Это был генерал Марков, распоряжавшийся переправой.
О его храбрости рассказывали фантастические истории.
Марков был из тех людей, дравшихся в мировую войну, которые навсегда отравились ее трупным дыханием: с биноклем на коне или с шашкой в наступающей цепи, командуя страшной игрой боя, он, должно быть, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение.
В конце концов он мог бы воевать с кем угодно и за что угодно.
В его мозгу помещалось немного готовых формул о боге, царе и отечестве.
Для него это были абсолютные истины, большего не требовалось.
Он, как шахматный игрок, решая партию, изо всего мирового пространства видел только движение фигур на квадратиках.
Он был честолюбив, надменен и резок с подчиненными.
В армии его боялись, и многие таили обиды на этого человека, видевшего в людях только шахматные фигуры.
Но он был храбр и хорошо знал те острые минуты боя, когда командиру для решающего хода нужно пошутить со смертью, выйдя впереди цепи с хлыстиком под секущий свинец.
Час, и другой, и третий продолжалась переправа.
Реку и берега снова затянуло снежной метелью.