Ветер усилился, поворачивая на север.
Быстро холодало.
Рощин, лежавший с вывихнутым плечом у воды под кручей, давно уже бросил надеяться, что его кто-нибудь заметит.
Несмотря на боль в плече, он вытащил из-за пазухи погоны, кое-как пристегнул их булавками к гимнастерке, сорвал пятиконечную звезду с картуза.
Труп Квашина давно унесло рекой.
Раненые валялись повсюду, было не до них.
Переходившая армия, не останавливаясь, с боем уходила на Ново-Дмитровскую.
На людях замерзала одежда, покрывалась ледяной корой.
Земля застывала и звенела под копытами и колесами, кочки и колеи рвали обувь, раздирали ноги.
Кое-кто из раненых поднялся и полез на обрывистый берег, ковыляя и срываясь.
Рощин чувствовал, что ноги его примерзают к земле.
Стиснув зубы (болели плечо, поясница, разбитое колено), он также поднялся и побрел за вереницей раненых.
На него не обращали внимания.
Большого труда стоило взобраться на кручу.
Там, наверху, подхватила метель и посвистывали пули.
Ковылявший впереди сутулый человек, в мерзлой офицерской шинели и в торчащем конусом башлыке, неожиданно рванулся вбок, упал.
Рощин только ниже нагнулся, преодолевая ветер.
Занесенная снегом, валялась лошадь с задранной задней ногой.
У брошенного орудия стояли, низко опустив морды, две костлявые клячи, бока их смерзлись и на спины нанесло сугробики.
А впереди все грознее, все настойчивее стучали пулеметы.
Добровольческая армия дралась за то, чтобы этой ночью залезть в теплые хаты, не сдохнуть во вьюжном поле.
По наступающим била артиллерия из Григорьевской.
Но остальные силы красных, также и резервы из Афинской, не были брошены в бой.
Второй Кавказский полк получил приказ о наступлении только уже после того, как Варнавский был окружен в Ново-Дмитровской и погибал в рукопашном бою на улицах.
Второй Кавказский прошел десять верст по сплошным болотам и плавням, потеряв целую роту утонувшими и замерзшими, и ударил в тыл белым, дав возможность остаткам варнавцев прорвать окружение.
Такая же путаница и неразбериха происходила и у белых.
Кубанский отряд Покровского, который должен был атаковать станицу с юга, заупрямился и не пошел по болотам.
К тому же Покровский, получивший генеральские погоны не от царя, а от кубанского правительства, был жестоко обижен на военном совещании генералом Алексеевым, сказавшим ему с вельможной презрительностью:
«Э, полноте, полковник, — извините, не знаю, как вас теперь величать…» За этого «полковника» Покровский и не пошел через болото.
Коннице генерала Эрдели, направленной в обхват станицы с севера, не удалось перейти через разлившийся овраг, и к ночи она вернулась к общей переправе.
Первым у Ново-Дмитровской оказался офицерский полк.
Полузамерзшие, остервенелые офицеры, матерые вояки, услышали жилой запах кизяка и печеного хлеба, увидели теплый свет в окошках и, не дожидаясь подкреплений, поползли по снежно-грязному месиву, по сплошной воде, подернутой ледком.
У самых подступов их заметили и открыли по ним пулеметный огонь.
Офицеры бросились в штыки.
Каждый из них знал, как и что в каждую секунду он должен делать.
Повсюду мелькала белая папаха Маркова.
Это был бой командного состава с неумело руководимой и плохо дисциплинированной толпой солдат.
Офицеры ворвались в станицу и перемешались в рукопашной схватке на улицах с варнавцами и партизанами.
В темноте и свалке пулеметчики были заколоты или разорваны гранатами у своих пулеметов.
К белым непрерывно подходили подкрепления.
Красные были окружены и стали отступать к площади, где в станичном правлении сидел ревком.
Стреляли из-за каждого прикрытия, дрались на каждом перекрестке.
В вихре грязи подскакала орудийная запряжка, развернулась с краю площади, орудие уставилось рылом в фасад станичного правления и ударило гранатой: бух-дззын! бух-дзын!
Из окон начали выскакивать люди, повалил желтый дым, — от орудийного огня начали рваться жестянки с патронами.
В это как раз время 2-й Кавказский полк обстрелял с востока наступающих.
Варнавцы услышали бой в тылу у неприятеля и приободрились.
Сапожков, сорвавший голос от крика и ругани, выхватил у знаменосца полковое знамя, обернутое клеенкой, и, размахивая им, побежал через площадь к высоким мотающимся тополям, где гуще всего скоплялись белые.
Варнавцы стали выскакивать из-за ворот и заборов, подниматься с земли, бежали со всех сторон со штыками наперевес. Опрокинули заграждение, прорвались и вышли из станицы на запад.
Эту ночь Рощин провел в брошенной телеге, вытащив из нее два застывших трупа и зарывшись в сено.
Всю ночь одиноко бухали пушки, рвалась шрапнель над Ново-Дмитровской. С утра туда потянулись обозы добровольцев, ночевавшие в станице Калужской.