— Эти черти, дуболомы, — сказал Рублев, глядя на неясные за снегопадом очертания вокзала, где стояли кучками у сваленного барахла все те же, заеденные вшами, бородатые фронтовики, — разве их прошибешь?
Бегут с фронта, как тараканы.
Недоумки… Тут нужно — террор…
Застуженная рука его схватила снежный ветер… И кулак вбил что-то в этот ветер.
Рука повисла, Рублев студено передернулся…
— Рублев, голубчик, вы меня знаете хорошо (Телегин отогнул воротник и нагнулся к землистому лицу Рублева)… Объясните мне, ради бога… Ведь мы в петлю лезем… Немцы, захотят, через неделю будут в Петрограде… Понимаете, — я никогда не интересовался политикой…
— Это как так, — не интересовался?
— Рублев весь взъерошился, угловато повернулся к нему.
— А чем же ты интересовался?
Теперь — кто не интересуется — знаешь кто?
— Он бешено взглянул в глаза Ивану Ильичу.
— Нейтральный… враг народа…
— Вот именно, и хочу с тобой поговорить… А ты говори по-человечески.
Иван Ильич тоже взъерошился от злости.
Рублев глубоко втянул воздух сквозь ноздри.
— Чудак ты, товарищ Телегин… Ну, некогда же мне с тобой разговаривать, — можешь ты это понять?..
— Слушай, Рублев, я сейчас вот в каком состоянии… Ты слышал: Корнилов Дон поднимает?
— Слыхали.
— Либо я на Дон уйду… Либо с вами…
— Это как же так: либо?
— А вот так — во что поверю… Ты за революцию, я за Россию… А может, и я — за революцию.
Я, знаешь, боевой офицер…
Гнев погас в темных глазах Рублева, в них была только бессонная усталость.
— Ладно, — сказал он, — приходи завтра в Смольный, спросишь меня… Россия… — Он покачал головой, усмехаясь.
— До того остервенеешь на эту твою Россию… Кровью глаза зальет… А между прочим, за нее помрем все… Ты вот пойди сейчас на Балтийский вокзал.
Там тысячи три дезертиров третью неделю валяются по полу… Промитингуй с ними, проагитируй за Советскую власть… Скажи: Петрограду хлеб нужен, нам бойцы нужны… (Глаза его снова высохли.) Скажи им: а будете на печке пузо чесать — пропадете, как сукины дети.
Пропишут вам революцию по мягкому месту… Продолби им башку этим словом!..
И никто сейчас не спасет России, не спасет революции, — одна только Советская власть… Понял?
Сейчас нет ничего на свете важнее нашей революции…
По обмерзлой лестнице в темноте, Телегин поднялся к себе на пятый этаж.
Ощупал дверь.
Постучал три раза, и еще раз.
К двери изнутри подошли.
Помолчав, спросил тихий голос жены:
— Кто?
— Я, я, Даша.
За дверью вздохнули.
Загремела цепочка.
Долго не поддавался дверной крюк.
Слышно было, как Даша прошептала:
«Ах, боже мой, боже мой».
Наконец открыла и сейчас же в темноте ушла по коридору и где-то села.
Телегин тщательно запер двери на все крючки и задвижки.
Снял калоши.
Пощупал, — вот черт, спичек нет.
Не раздеваясь, в шапке, протянул перед собой руки, пошел туда же, куда ушла Даша.
— Вот безобразие, — сказал он, — опять не горит.
Даша, ты где?
После молчания она ответила негромко из кабинета:
— Горело, потухло.