— Это, кажется, Гучков, толстый?
— Ну да, и будет в свое время расстрелян, можешь быть покоен… А тот, с мундштуком, — Борис Суворин, тоже, брат, рыльце-то в пушку… Как будто он монархии хочет, и — не вполне монархии; виляет, но способный журналист… Его не расстреляем…
Телега въехала в станицу.
Хаты и дома за палисадниками казались опустевшими.
Дымилось пожарище.
Валялось несколько трупов, до половины вбитых в грязь.
Кое-где слышались отдельные выстрелы, — это приканчивали иногородних, вытащенных из погребов и сеновалов.
На площади в беспорядке стоял обоз.
Кричали с возов раненые.
Между телег бродили одуревшие, измученные сестры в грязных солдатских шинелях.
Откуда-то со двора слышался животный крик и удары нагаек.
Скакали верхоконные.
У забора кучка юнкеров пила молоко из жестяного ведра.
Все ярче, все горячее светило солнце из голубой ветреной бездны.
Между деревом и телеграфным столбом, на перекинутой жерди, покачивались на ветру, свернув шеи, опустив носки разутых ног, семь длинных трупов — коммунисты из ревкома и трибунала.
Наступил последний день корниловского похода.
Конные разведчики, заслоняясь от солнца, увидели в утреннем мареве, за мутной рекой Кубанью, золотые купола Екатеринодара.
Задачей передовой конной части было — отбить у красных единственный в тех местах паром на переправе через Кубань, близ станицы Елизаветинской.
Это была новая хитрость Корнилова.
Его могли ждать с юга — от Ново-Дмитровской, с юго-запада — по железной дороге Новороссийск — Екатеринодар.
Но предположить, что для штурма города он выберет крайне опасный обход в сторону, на запад от города, и переправу без мостов, на одном пароме, всей армии через стремительные воды Кубани, отрезывая тем себе всякую возможность отступления, — такого тактического хода штаб командующего красными силами — Автономова — предположить не мог.
Но именно этот, наименее охраняемый путь, дающий два-три дня передышки от боев и выводящий армию прямо в сады и огороды Екатеринодара, и выбрал хитрый, как старая лиса, Корнилов.
Недостаток в огневом снаряжении был пополнен при занятии железнодорожной станции Афинской, где добровольцы взорвали пути, чтобы обезопасить себя от огня броневых поездов.
Все же пулеметы с одного из красных поездов доставали до фланга наступающих, которые шли по сплошной талой воде.
Когда полоса пуль, поднимая фонтанчики воды, добегала до них, — они падали в воду, уходили с головой, как утки.
Высунувшись, перебегали.
Гарнизон Афипской защищался отчаянно.
Но красные были обречены, потому что они только защищались, а противник их наступал.
Медленно, змейками цепей, части Добровольческой армии окружали и обходили Афипскую.
Солнце заливало синюю равнину, с торчащими из воды деревьями, стогами, крышами хуторов, с пролетающими по заливным озерам тенями весенних облаков.
Корнилов в коротком полушубке с мягкими генеральскими погонами, с биноклем и картой, двигался на коне, впереди своего штаба, по этому зеркальному мареву.
Он отдавал приказания ординарцам, и они в вихре брызг мчались на лошаденках.
Одно время он попал под обстрел и рядом с ним легко ранило генерала Романовского.
Когда станция была обойдена с запада и начался общий штурм, Корнилов ударил коня плетью и рысью поехал прямо в Афипскую.
Он не сомневался в победе.
Там, между путями, вереницами вагонных составов, железнодорожными зданиями, пакгаузами и казармами ворвавшиеся части истребляли красных.
Это была последняя и самая кровавая победа Добровольческой армии.
Полковник Неженцев, краснощекий, моложавый, возбужденный, прыгая через трупы, подбежал к Корнилову, — блеснув стеклами пенсне, рапортовал:
— Станция Афинская занята, ваше превосходительство.
Корнилов перебил тотчас же с нетерпением:
— Снаряды взяты?
— Так точно, семьсот снарядов и четыре вагона патронов.
— Слава богу!
— Корнилов широко перекрестился, царапая ногтем мизинца по заскорузлому полушубку.
— Слава богу…
Тогда Неженцев глазами указал ему на стоявших толпой у вокзала ударников — особый полк из отчаянных головорезов, носивших на рукаве трехцветный угол.
Как люди, взошедшие на крутую гору, они стояли, опираясь на винтовки.
Лица их застыли в усталых гримасах бешенства, руки и у многих лица — в крови, блуждающие глаза.
— Два раза спасали положение и ворвались первыми, ваше превосходительство.
— Ага!