Перед ними стояла кучка поменьше, — офицеров, — опираясь на винтовки.
Они с тяжелой ненавистью глядели на пленных.
Те и другие молчали, ожидая.
Но вот на дворе показался быстро, вприскочку, идущий ротмистр фон Мекке, тот самый, — Рощин узнал его, — с глазами непроспавшегося убийцы.
— Всех, — крикнул весело, — приказано — всех… Господа, десять человек — выходите…
Прежде чем десять офицеров, щелкая затворами, выступили вперед, — среди пленных произошло движение.
Один грудастый и рослый, потащил через голову суконную рубашку.
Другой — штатский, чахоточный и беззубый, с прямыми черными усами, закричал рыдающе:
— Пейте, паразиты, рабочую кровь!
Двое крепко обнялись.
Чей-то хриплый голос нескладно затянул
«Вставай, проклятьем…» Десять офицеров вжались плечами в ложа винтовок.
В это время Рощин почувствовал пристальный взгляд.
Поднял голову. (Он сидел на ящике, переобувался.) На него глядели глаза (лица не увидал) с предсмертным укором, с высокой важностью…
«Знакомые, родные, серые глаза, боже мой!»
— Пли!
Не враз, торопливо ударили выстрелы.
Раздались стоны, крики, Рощин низко нагнулся, обматывая грязной портянкой ногу, царапнутую пулей.
Второй день, как и первый, не принес победы добровольцам.
Правда, на правом фланге были заняты артиллерийские казармы, но в центре не продвинулись ни на шаг, и дравшийся там корниловский полк потерял убитым командира, подполковника Неженцева, любимца Корнилова.
На левом фланге конница Эрдели отступала.
Красные проявляли небывалое до сих пор упорство, хотя в Екатеринодаре в каждом почти доме лежали раненые.
Много женщин и детей было убито вблизи окопов и на улицах.
Будь на месте Автономова боевое, умелое командование общим наступлением красных войск, — Добровольческая армия, растрепанная, с перемешавшимися частями, неминуемо была бы опрокинута и уничтожена.
На третий день кое-как и кое-кем пополненные полки добровольцев снова были брошены в атаку и снова отхлынули к исходным линиям.
Многие, бросив винтовки, пошли в тыл, в обоз.
Генералы пали духом.
На позиции приехал Алексеев, покачал седой головой, уехал.
Но никто не смел пойти и сказать главнокомандующему, что игра уже проиграна и что, — если чудом каким-нибудь и ворваться в Екатеринодар, — все равно теперь не удержать города.
Корнилов, после того как поцеловал в мертвый лоб любимца своего Неженцева, привезенного на телеге на ферму под его окно, — больше не раскрывал рта и ни с кем не говорил.
Только раз, когда у самого дома разорвалась шрапнель и одна из пуль сквозь окно впилась в потолок, он мрачно указал на эту пулю сухим пальцем и сказал для чего-то адъютанту Хаджиеву:
— Сохраните ее, хан.
В ночь на четвертые сутки по всем полевым телефонам последовало распоряжение главнокомандующего:
«Продолжать штурм».
Но на четвертый день всем стало ясно, что темп атаки сильно ослабел.
Генерал Кутепов, сменивший убитого Неженцева, не мог поднять корниловского (лучшего в армии) полка, лежавшего в огородах.
Части дрались вяло.
Конница Эрдели продолжала отступать.
Марков, сорвавший от крика и ругани голос, засыпал на ходу, его офицеры не могли высунуть нос дальше казармы.
В середине дня в комнате Корнилова собрался военный совет из генералов Алексеева, Романовского, Маркова, Богаевского, Филимонова и Деникина.
Корнилов, уйдя маленькой серебряной головой в плечи, слушал доклад Романовского:
«Снарядов нет, патронов нет.
Добровольцы-казаки расходятся по станицам.
Все полки растрепаны.
Состояние подавленное.
Многие нераненые из боевой линии уходят в обоз…» и так далее…
Генералы слушали, опустив глаза.
Марков, приткнувшись на чье-то плечо, спал.
В полумраке (так как окно было завешено) скуластое лицо Корнилова было похоже на высохшую мумию.
Он сказал глуховатым голосом: