Долинский попятился.
Страшно треснуло над головой.
Рвануло воздух.
Сверкнуло пламя.
По комнате метнулось снизу вверх растопыренное тело главнокомандующего…
Долинского выбросило в окно.
Он сидел на траве, весь белый от известки, с трясущимися губами.
К нему побежали…
У тела Корнилова, лежавшего на носилках и до половины прикрытого буркой, возился на корточках доктор.
Поодаль стояли кучкой штабные, и ближе их к носилкам — Деникин, — в неловко надетой широкополой фуражке.
Минуту назад Корнилов еще дышал.
На теле его не было видимых повреждений, только небольшая царапина на виске.
Доктор был невзрачный человек, но в эту минуту он понимал, что все взгляды обращены на него, и — хотя ему было ясно, что все уже кончено, — он продолжал со значительным видом осматривать тело.
Не торопясь, встал, поправил очки и покачал головой, как бы говоря:
«К сожалению, здесь медицина бессильна».
К нему подошел Деникин, проговорил придушенно:
— Скажите же что-нибудь утешительное.
— Безнадежен! — Доктор развел руками.
— Конец.
Деникин судорожно выхватил платок, прижал к глазам и затрясся.
Плотное его тело все осело.
Кучка штабных придвинулась к нему, глядя уже не на труп, а на него.
Опустившись на колени, он перекрестил желто-восковое лицо Корнилова и поцеловал его в лоб.
Двое офицеров подняли его.
Третий проговорил взволнованно:
— Господа, кто же примет командование?
— Да я, конечно, я приму, — высоким, рыдающим голосом воскликнул Деникин.
— Об этом было раньше распоряжение Лавра Георгиевича, об этом он еще вчера мне говорил…
В эту же ночь все части Добровольческой армии неслышно покинули позиции, и пехота, кавалерия, обозы, лазареты и подводы с политическими деятелями ушли на север, в направлении хуторов Гначбау, увозя с собой два трупа — Корнилова и Неженцева.
Корниловский поход не удался.
Главные вожди и половина участников его погибли. Казалось — будущему историку понадобится всего несколько слов, чтобы упомянуть о нем.
На самом деле корниловский «ледяной поход» имел чрезвычайное значение.
Белые нашли в нем впервые свой язык, свою легенду, получили боевую терминологию — все, вплоть до новоучрежденного белого ордена, изображающего на георгиевской ленте меч и терновый венец.
В дальнейшем, при наборах и мобилизациях, в неприятных объяснениях с иностранцами и во время недоразумений с местным населением — они выдвигали первым и высшим аргументом венец великомученичества.
Возражать было нечего: ну, что же, например, что генерал такой-то перепорол целый уезд шомполами (шомполовал, как тогда кратко выражались).
Пороли великомученики, преемники великомучеников, с них и взятки гладки.
Корниловский поход был тем началом, когда, вслед за прологом, взвивается занавес трагедии и сцены, одна страшнее и гибельнее другой, проходят перед глазами в мучительном изобилии.
4
Алексей Красильников спрыгнул с подножки вагона, взял брата, как ребенка, на руки, поставил на перрон.
Матрена стояла у вокзальной двери, у колокола.
Семен не сразу узнал ее: она была в городском пальто, черные блестящие волосы ее покрывал завязанный очипком, по новой советской моде, белый опрятный платок.
Молодое, круглое, красивое лицо ее было испуганно, губы плотно сжаты.
Когда Семен, поддерживаемый братом, подошел, еле передвигая ноги, карие глаза Матрены замигали, лицо задрожало…
— Батюшка мой, — сказала она тихо, — дурной какой стал.
Семен с болью вздохнул, положил руку на плечо жене, коснулся губами ее чистой прохладной щеки.
Алексей взял у нее кнут.
Постояли молча.
Алексей сказал:
— Вот тебе и муж предоставлен.
Убивали, да не убили.