Ничего, — косить вместе будем.
Ну, поедемте, дорогие родственники.
Матрена нежно и сильно обняла Семена за спину, довела до телеги, где поверх домотканого коврика лежали вышитые подушки.
Усадила, села рядом, вытянув ноги в новых, городского фасона, башмаках.
Алексей, поправляя шлею, сказал весело:
— В феврале один кавалер от эшелона отбился.
Я его двое суток самогоном накачивал.
Ну, и пятьсот целковых дал еще керенками, вот тебе и конь.
— Он ласково похлопал сильного рыжего мерина по заду.
Вскочил на передок телеги, поправил барашковую шапку, тронул вожжами.
Выехали на полевую дорогу в едва зазеленевшие поля, над которыми в солнечном свете, трепеща крыльями, жарко пел жаворонок.
На небритое, землистое лицо Семена взошла улыбка, Матрена, прижимая его к себе, взором спросила, и он ответил:
— Да, вы тут пользуетесь…
Приятно было Семену войти в просторную, чисто выбеленную хату.
И зеленые ставни на маленьких окошках, и новое тесовое крыльцо, и вот, — шагнул через знакомую низкую дверь, — теплая, чисто вымазанная мелом печь, крепкий стол, покрытый вышитой скатертью, на полке — какая-то совсем не деревенская посуда из никеля и фарфора, налево — спальня Матрены с металлической широкой кроватью, покрытой кружевным одеялом, с грудой взбитых подушек, направо — комната Алексея (где прежде жил покойный отец), на стене — уздечка, седло, наборная сбруя, шашка, винтовка, фотография, и во всех трех комнатах — заботливо расставленные цветы в горшках, фикусы и кактусы, — весь этот достаток и чистота удивили Семена.
Полтора года он не был дома, и — гляди — фикусы, и кровать, как у принцессы, и городское платье на Матрене.
— Помещиками живете, — сказал он, садясь на лавку и с трудом разматывая шарф.
Матрена положила городское пальто в сундук, подвязала передник, перебросила скатерть изнанкой кверху и живо накрыла на стол.
Сунула в печь ухват и, присев под тяжестью, так что голые до локтей руки ее порозовели, вытащила на шесток чугун с борщом.
На столе уже стояли и сало, и копченая гусятина, и вяленая рыба.
Матрена сверкнула глазами на Алексея, он мигнул, она принесла глиняный жбанчик с самогоном.
Когда братья сели за стол, Алексей поднес брату первому стаканчик.
Матрена поклонилась.
И когда Семен выпил огненного первача, едва отдулся, — оба — и Матрена и Алексей — вытерли глаза.
Значит, сильно были рады, что Семен жив и сидит за столом с ними.
— Живем, браток, не то чтобы в диковинку, а — ничего, хозяйственно, — сказал Алексей, когда кончили хлебать борщ.
Матрена убрала тарелки с костями и села близко к мужу.
— Помнишь, на княжеской даче клин около рощи, землица — золотое дно?
Много я пошумел в обществе, шесть ведер самогону загнал крестьянам, — отрезали.
Нынче мы с Матреной его распахали.
Да летось неплохой был урожай на полосе около речки.
Все, что видишь: кровать, зеркало, кофейники, ложки-плошки, разные тряпки-барахло, — все этой зимой добыли.
Матрена твоя очень люта до хозяйства.
Ни один базарный день не пропускает.
Я еще по старинке — на денежки продаю, а она — нет: сейчас кабана, куренков заколет, муки там, картошки — на воз, подоткнет подол и — в город… И на базар не выезжает, а прямо идет к разным бывшим господам на квартиру, глазами шарит:
«За эту, говорит, кровать — два пуда муки да шесть фунтов сала… За эту, говорит, покрывалу — картошки…» Прямо смех, как с базара едем, — чистые цыгане — на возу хурда-бурда.
Матрена, пожимая мужнину руку, говорила:
— Двоюродную мою сестру, Авдотью, помнишь?
Старше меня на годочек, — за Алексея ее сватаем.
Алексей смеялся, шаря в кармане:
— Бабы эти прежде меня решили… А и верно, браток, надоело вдовствовать.
Напьешься и — к сводне, такая грязь, потом не отплюешься…
Он вынул кисет и обугленную трубочку с висящими на ней медными побрякушками, набил доморощенным табаком, и заклубился дым по хате.
У Семена от речей и от самогона кругом пошла голова.
Сидел, слушал, дивился.
В сумерки Матрена повела его в баньку, заботливо вымыла, попарила, хлестала веником, закутала в тулупчик, и опять сидели за столом, ужинали, прикончили глиняный жбанчик до последней капли.
Семен хотя еще был слаб, но лег спать с женой и заснул, обвитый за шею ее горячей рукою.
А наутро — открыл глаза — в хате было прибрано, тепло.
Матрена, посверкивая глазами, белозубой улыбкой, месила тесто.
Алексей скоро должен был приехать с поля завтракать.