Вижу, — сколько ни наешь, на другой день опять есть хочется.
Трудись…
Семен постучал ногтями по бревну:
— Земля под вами горит, а вы спать легли.
— Может быть, у вас во флоте, — сказал Алексей твердо, — или в городах революция и не кончилась… А у нас она кончилась, как только землю поделили.
Теперь вот что будет: уберемся мы с посевом, и примемся мы за комитетчиков.
К петрову дню ни одного комитета бедноты не оставим.
Живыми в землю закопаем.
Коммунистов мы не боимся.
Мы ни дьявола не боимся, это ты запомни…
— Будет тебе, Алексей Иванович, гляди — он весь дрожит, — проговорила Матрена тихо.
— Разве можно с больного спрашивать?
— Не больной я… Чужой я здесь! — крикнул Семен, встал и отошел к плетню.
На том разговор и кончился.
В полосе уже погасшей зари летали две мыши, два чертика.
Кое-где горел свет в окошках, — кончали ужинать.
Издалека доносилась песня — девичьи голоса.
Вот песня оборвалась, и по широкой, погруженной в сумрак улице понесся дробный стук копыт.
Скакавший приостановился, что-то крикнул, опять пустил коня.
Алексей вынул изо рта трубку, прислушиваясь. Поднялся с бревен.
— Несчастье, что ли? — сказала Матрена дрогнувшим голосом.
Наконец показался верхоконный, — парень без шапки скакал, болтая босыми ногами…
— Немцы идут! — крикнул он.
— В Сосновке уже четырех человек убили!..
После заключения мира, к середине марта по новому стилю, германские войска по всей линии от Риги до Черного моря начали наступление — на Украину и Донбасс.
Немцы должны были получить по мирному договору с Центральной радой 75 миллионов пудов хлеба, 11 миллионов пудов живого скота, 2 миллиона гусей и кур, 2 1/2 миллиона пудов сахару, 20 миллионов литров спирта, 2 1/2 тысячи вагонов яиц, 4 тысячи пудов сала, кроме того — масло, кожу, шерсть, лес и прочее…
Немцы наступали на Украину по всем правилам — колоннами зелено-пыльного цвета в стальных шлемах.
Слабые заслоны красных войск сметались тяжелой германской артиллерией.
Шли войска, автомобильные обозы, огромные артиллерийские парки с орудиями, выкрашенными изломанными линиями в пестрые цвета, гремели танки и броневые автомобили, везли понтоны, целые мосты для переправ.
Жужжали в небе вереницы аэропланов.
Это было нашествие техники на почти безоружный народ.
Красные отряды, — из фронтовиков, крестьян, шахтеров и городских рабочих, — разрозненные и во много раз уступающие немцам численностью, уходили с боями на север и на восток.
В Киеве на место Центральной рады, продавшей немцам Украину, был посажен свитский генерал Скоропадский; одетый в любезную самостийникам синюю свитку, подбоченясь, держал гетманскую булаву:
«Хай живе щира Украина!
Отныне и навеки — мир, порядок и благолепие.
Рабочие — к станкам, землеробы — к плугу!
Чур, чур! — сгинь, красное наваждение!»
Через неделю после того, как по улице села Владимирского проскакал страшный вестник, ранним утром на меловом обрыве у мельниц показался конный разъезд, — двадцать всадников на рослых вороных конях, — крупные, нерусского вида, в коротких зелено-серых мундирах и уланских шапках со шнурами.
Посмотрели вниз на село и спешились.
В селе был еще народ, — многие сегодня не выехали в поле.
И вот побежали от ворот к воротам мальчишки, перекликнулись бабы через плетни, и скоро на церковной площади собралась толпа.
Глядели наверх, где около мельниц — ясно было видно — уланы ставили два пулемета.
А вскоре затем, с другой стороны, по селу загромыхали кованые колеса, защелкал бич, и на площадь широкой рысью влетела пара караковых в мыле, запряженная в военную тележку.
На козлах правил белоглазый, с длинной нижней челюстью, нескладный солдат в бескозырке и в узком мундире.
Сзади него, — руки в бока, — сидел германский офицер, строгого и чудного вида барин, со стеклышком в глазу и в новенькой, как игрушечной, фуражке.
По левую сторону его жался старый знакомец, княжеский управляющий, сбежавший прошлой осенью из имения в одних подштанниках.
Сейчас он сидел, насупясь, в хорошем пальто, в теплом картузе — круглолицый, бритый, в золотых очках, — Григорий Карлович Миль.
Ох, и зачесались мужики, когда увидели Григория Карловича.
— Шапки долой! — внезапно крикнул по-русски чудной офицер.
Некоторые, кто стоял поближе, нехотя стащили шапки.