Немцы даже навели порядок, издали приказ — с субботы на воскресенье мести улицу.
Ничего, — и улицу подмели.
Затем пришла и беда.
В ранний час, когда еще не выгоняли поить скотину, по выметенной улице пошли стражники и десятники с бляхами, застучали в окошки:
— Выходи!
Мужики стали выскакивать за ворота босиком, застегиваясь, и тут же получали казенную бумагу: с такого-то двора — столько-то хлеба, шерсти, сала и яиц представить германскому интендантству по такой-то цене в марках.
На площади у церкви уже стоял военный обоз.
По дворам, у ворот ухмылялись постояльцы-немцы, в шлемах, с винтовками.
Зачесались мужики.
Кто божиться стал. Кто шапку кинул об землю:
— Да нет же у нас хлеба, боже ж ты мой!
Хоть режь, — нет ничего!..
И тут по улице на дрожках проехал управляющий.
Не столько солдат или стражников испугались мужики, сколько его золотых очков, потому что Григорий Карлович все знал, все видел.
Он остановил жеребца.
К дрожкам подошел исправник.
Поговорили.
Исправник гаркнул стражникам, те вошли в первый Двор и сразу под навозом нашли зерно.
У Григория Карловича только очки блеснули, когда он услышал, как закричал мужик-хозяин.
В это время Алексей ходил у себя по двору, — до того растерялся, что жалко было смотреть.
Матрена, опустив на глаза платок, плакала на крыльце.
— На что мне деньги, марки-то эти, на что? — спрашивал Алексей, поднимал чурку или сломанное колесо, бросал в крапиву к плетню.
Увидал петуха, затопал на него: — Сволочь!
— Хватался за замок на амбарушке: — Жрать-то мы что будем?
Марки эти, что ли?
Значит, — по миру хотят нас?
Окончательно разорить?
Опять в окончательную кабалу?
Семен, сидя около Матрены, сказал:
— Хуже еще будет… Мерина твоего отберут.
— Ну уж нет!
Тут я, брат, — топором!
— Поздно спохватился.
— Ой, милые, — провыла Матрена, — да я им горло зубами переем…
В ворота громыхнули прикладом.
Вошел жилец, толстый немец, — спокойно, весело, как к себе домой.
За ним — шесть стражников и штатский, с гетманской, в виде трезубца, кокардой на чиновничьей фуражке, со шнурованной книгой в руках.
— Тут — много, — сказал ему немец, кивнув на амбарушку, — сал, клеб.
Алексей бешено взглянул на него, отошел, и со всей силы швырнул большой заржавленный ключ под ноги гетманскому чиновнику.
— Но, но, мерзавец! — крикнул тот.
— Розог захотел, сукин сын!
Семен локтем откинул Матрену, кинулся с крыльца, но в грудь ему сейчас же уперлось широкое лезвие штыка.
— Хальт! — крикнул немец жестко и повелительно.
— Русский, на место!
Весь день грузились военные телеги, и поздней ночью обоз ушел.
Село было ограблено начисто.
Нигде не зажигали огня, не садились ужинать.
По темным хатам выли бабы, зажав в кулаке бумажные марки…
Ну, поедут мужик с бабой в город с этими марками, походят по лавкам, — пусто: ни гвоздика, ни аршина материи, ни куска кожи.
Фабрики не работают.