Хлеб, сахар, мыло, сырье — поездами уходит в Германию.
Не рояль же мужику с бабой, не старинную же голландскую картину, не китайский чайник везти домой.
Поглазеют на чубастых, с висячими усами, гайдамаков в синих свитках, в смушковых, с алым верхом, шапках, потолкаются на главной улице среди сизобритых, в котелках, торговцев воздухом и валютой. Вздохнут горько и едут домой ни с чем.
А по дороге — верст двадцать отъехали — стоп, загорелись оси на вагонах, — нет смазки, машинного масла: немцы увезли.
Песочком засыплют, поедут дальше, и опять горят оси.
От этого всего бабы и выли, зажав в кулаке смятые германские марки, а мужики прятали скотину в лесные овраги, подальше от греха: кто ведь знает, какой назавтра расклеят гетманский универсал!
В селе не зажигали огня, все хаты были темны. Только за рощей, над озером, ярко светились окна княжеского дома.
Там управляющий чествовал ужином германских офицеров.
Играла военная музыка, — странной жутью неслись звуки немецких вальсов над темным селом.
Вот огненным шнуром, черт знает в какую высь, поднялась ракета на потеху немецким солдатам, стоявшим на усадебном дворе, куда выкатили бочонок с пивом.
Лопнула. И соломенные крыши, сады, ивы, белая колокольня, плетни озарились медленно падающими звездами.
Много невеселых лиц поднялось к этим огням.
Свет был так ярок, что каждая угрюмая морщина выступала на лицах.
Жаль, что их нельзя было заснять в эту минуту при помощи какого-нибудь невидимого аппарата.
Такие снимки дали бы большой материал для размышления германскому главному штабу.
Даже в поле, за версту от села, стало светло, как днем.
Несколько человек, пробиравшихся к одинокому стогу, быстро легли на землю.
Только один у стога не лег.
Задрав голову к падающим с неба огонькам, ухмыльнулся:
— Ишь ты, курицына мать!
Огоньки погасли, не долетев до земли, стало черно.
У стога сошлись люди, зазвякало бросаемое на землю оружие.
— Сколько всего?
— Десять обрезов, товарищ Кожин, четыре винтовки.
— Мало…
— Не успели… Завтра ночью еще принесем.
— А патроны где?
— Вот держи, — в карманах… Патронов много.
— Ну, прячь, ребята, под стог… Гранат, гранат, ребята, несите… Обрез — стариковское оружие, — сидеть за кустом в канаве.
Выстрелил, в портки навалил, и — все сражение.
А молодому бойцу нужна винтовка и — первая вещь — граната.
Поняли?
Ну, а уж кто может, то — шашка.
Она всем оружиям оружие.
— Товарищ Кожин, а нынче ночью бы это устроить.
— Ей-богу, всем селом поднимемся… Такая злоба, — ну, живое отняли… С вилами, с косами, можно сказать, со всем трудовым снарядом пойдем… Да их, сонных, перерезать легче легкого…
— Это кто, ты — командир? — крикнул Кожин рубящим голосом.
Помолчал.
Заговорил сначала вкрадчиво, потом все повышая.
— Кто здесь командир?
Антиресно… Али я с дураками говорю?
Али я сейчас уйду, пусть вас немцы, гайдамаки бьют и грабят… (Шепотом матерное.) Дисциплины не знаете?
Али мало я шашкой голов срубил за это?
Когда едешь в отряд — клятву должен дать о полном, беспрекословном повиновении атаману… Иначе — не ходи.
У нас — воля, пей, гуляй, а гикнул батько: «На коня!» — и ты уж не свой.
Поняли? (Помолчал. Примирительно, но строго.) Ни нынче и ни завтра немцев трогать нельзя.
Тут нужна большая сила.
— Товарищ Кожин, нам бы хоть до Григория Карловича добраться, — он нам все равно жить не даст.
— Что касается управляющего, то — можно, не раньше будущей недели, — иначе я с делами не управлюсь.
На днях в Осиповке германец изнасиловал бабу.