Хорошо.
Та ему в вареники иголок подсыпала.
Поел он, выскочил из-за стола, — на двор.
Брякнулся, и скоро из него — дух вон.
Немцы эту бабу тут же прикончили.
Мужики — за топоры… Что тут немцы сделали — и вспоминать не хочется… Теперь и места этого, где Осиповка стояла, не найдешь… Вот как самосильно-то, тяп да ляп!
Поняли?
Матрена вздыхала, ворочаясь на постели.
Начинало светать, пели петухи.
Ложилась роса на подоконник открытого окна.
Жужжал комарик.
На шестке проснулась кошка, мягко спрыгнула и пошла нюхать сор в углу.
Братья вполголоса разговаривали у непокрытого стола: Семен — подперев руками голову, Алексей — все наклоняясь к нему, все заглядывая в лицо:
— Не могу я, Семен, пойми ты, родной.
Матрене одной не управиться с хозяйством.
Ведь тут годами коплено, — как бросить?
Разорят последнее.
Вернешься на пустое место. — Как бросить? — сказал Семен.
— Пропадет твое хозяйство — скажи какая важность.
Победим — каменный дом построишь. (Он усмехнулся.) Партизанская война нужна, а ты со своим хозяйством.
— Опять говорю, — кто вас кормить будет?
— А ты и так не нас кормишь, — немцев, да гетмана, да всякую сволочь кормишь… Раб…
— Постой.
В семнадцатом году я не дрался за революцию?
В солдатский комитет меня не выбирали?
Имперьялистического фронта я не разлагал?
То-то… Погоди меня срамить, Семен… И сейчас, — ну, подойди Красная Армия, я первый схвачу винтовку.
А куда я пойду в лес, к каким атаманам?
— Сейчас и атаманы пригодятся.
— Так-то так.
— Рана проклятая связала меня.
— Семен вытянул руки по столу.
— Вот моя мука… А наших черноморских ребят много пошло в эти отряды.
Зажжем Украину с четырех концов, дай срок…
— Кожина ты видел еще?
— Видел.
— Что говорит?
— А мы с ним говорили, что скоро освещение устроим у вас в селе.
Алексей взглянул на брата, побледнел, опустил голову.
— Да, конечно бы, следовало… Торчит эта проклятая усадьба, как бельмо… Покуда Григорий Карлович жив, он нам дышать не даст…
Матрена спрыгнула с постели, в одной рубашке, — только накинула шаль с розами, — подошла и несколько раз постучала косточками кулака по столу:
— Мое добро берут, я терпеть не буду!
Мы, бабы, скорее вас расправимся с этими дьяволами.
Семен неожиданно весело взглянул на нее:
— Ну? Как же вы, бабы, станете воевать?
Интересно.
— Будем воевать по-бабьему.
Сядет он жрать, — мышьяку… Порошки мы достанем.
На сеновал его заманю или в баню, — вязальной иглы, что ли, у меня нет?
Так суну в это место — не ахнет.