Под их покровительством Казачий круг в Новочеркасске, — куда немцы благоразумно не ввели гарнизона, — вручил атаманский пернач генералу Краснову — как он сам выражался: «Личному другу императора Вильгельма».
Зазвонили малиновые колокола в соборе.
На огромной булыжной площади перед собором станичники закричали:
«Ура!» И седые казаки говорили: «Ну, в добрый час».
Дальше Ростова, в глубь Дона и Кубани, немцы не пошли.
Они попытались было замирить Батайск — станицу, лежавшую на левом берегу напротив Ростова, населенную рабочим людом ростовских мастерских и фабрик и пригородной беднотой.
Но, несмотря на ураганный огонь и кровопролитные атаки, взять его так и не смогли.
Батайск, почти весь залитый половодьем, сопротивлялся отчаянно и остался независимым.
Немцы остановились на этой черте. Они ограничились укреплением атаманской власти и подвозом оружия, взятого из русских военных складов на Украине.
Так же осторожно был разрешен колкий вопрос об отношении к обеим добровольческим группам: деникинской армии и дроздовскому отряду.
Добровольцы исповедовали две заповеди: уничтожение большевиков и возобновление войны с немцами, то есть верность союзникам до гроба.
Первое казалось немцам разумным и хорошим, второе они считали не слишком опасной глупостью.
Поэтому они сделали вид, что не знают о существовании добровольцев.
Дроздовцы и деникинцы тоже сделали вид, что не замечают немцев на русской земле.
Так, дроздовскому отряду во время похода из Кишинева на Ростов пришлось однажды переходить реку.
С одной стороны ее, в Бориславле стояли немцы, с другой, у Каховки, — большевики.
Немцы не могли форсировать мост через реку.
Тогда дроздовцы сами форсировали мост, выбили красный отряд из Каховки и, не дожидаясь от немцев благодарности, пошли дальше.
Такое же, но в более крупных размерах, противоречие встало и перед Деникиным.
В конце апреля растерзанные под Екатеринодаром остатки Добровольческой армии кое-как добрались до района станиц Егорлыцкой и Мечетинской, верстах в пятидесяти от Новочеркасска.
Здесь неожиданно пришло спасение — весть, что Ростов занят немцами. Новочеркасск — атаманскими донцами.
Красные оставили в покое добровольцев и повернули фронт против нового врага — немцев.
Добровольцы могли передохнуть, подлечить раненых, собраться с силами.
В первую голову необходимо было пополнить материальную часть армии.
Все станции, от Тихорецкой до Батайска, были забиты огромными запасами военных материалов для готовящегося контрнаступления красных на Ростов.
Генералы Марков, Богаевский и Эрдели тремя колоннами бросились в ближайший тыл красных, на станциях Крыловская, Сосыка и Ново-Леушковская разбили эшелоны, взорвали бронепоезда и с огромной добычей ушли назад, в степь.
Наступление Красной Армии на немцев было сорвано.
Вывихнутое плечо, ничтожные царапины, полученные в боях, зажили.
Рощин окреп, обгорел и за последние дни в тихой станице отъелся.
Задача, мучившая его, как душевная болезнь, с самой Москвы — отомстить большевикам за позор, — была выполнена.
Он мстил.
Во всяком случае, он помнил одну минуту… Подбежал к железнодорожной насыпи… Была победа… Дрожали колени, било в виски.
Он снял мягкую фуражку и вытер ею штык.
Сделал это невольно, как старый солдат, берегущий чистоту оружия.
У него не было прежней сумасшедшей ненависти — свинцовых обручей на черепе, крови, бросающейся в глаза.
Он просто — настиг врага, вонзил лезвие и вытер его: значит, был прав, прав?
Прояснившийся ум силится понять, — прав он? Да? Прав?
Так почему же он спрашивает самого себя об этом?
Был воскресный день.
Шла обедня в станичной церкви.
Рощин опоздал, потолкался на паперти среди свежевыбритых затылков и побрел за церковь на старое кладбище.
Походил по траве, где цвели одуванчики, сорвал травинку и, кусая ее, сел на холмик.
Вадим Петрович был честным и — как говорила Катя — добрым человеком.
Из полуоткрытого, заросшего паутиной окна доносилось пение детских голосов, и густые возгласы дьякона казались такими гневными и беспощадными, что — вот-вот — сейчас испугаются детские голоса, вспорхнут, улетят.
Невольно мысли Вадима Петровича заблуждали по прошлому, словно ища светлое, самое безгрешное…
Он просыпается от радости.
За чистым высоким окном — весеннее небо, темно-синее, — такого неба он не видел с тех пор никогда.
Слышно, как шумят деревья в саду.
На стуле у деревянной кроватки лежит новая сатинетовая рубашка — голубая в горошек.
От нее пахнет воскресеньем.