Обедня кончилась.
Из церкви повалила толпа загорелых юнкеров и офицеров.
Не спеша пошли знаменитые генералы с привычно строгими глазами, в чистых гимнастерках, с орденами и крестами: высокий, картинно стройный красавец, с раздвоенной бородкой и фуражкой набекрень — Эрдели; мухрастый, в грязной папахе — колючий Марков; низенький — Кутепов, курносый, коренастый, с медвежьими глазками; казак Богаевский с закрученными усами.
Затем вышли, разговаривая, Деникин и холодный, «загадочный», как называли его в армии, с красивым, умным лицом — Романовский.
При виде главнокомандующего все подтянулись, курившие под березами — бросили папироски.
Деникин был теперь уже не тот несчастный, в сбитых сапогах и в штатском, больной бронхитом «старичок», увязавшийся без багажа в обозе за армией.
Он выпрямился, был даже щегольски одет, серебряная бородка его внушала каждому сыновнее почтение, глаза округлились, налились строгой влагой, как у орла.
Разумеется, ему далеко было до Корнилова, но все же из всех генералов он был самый опытный и рассудительный.
Прикладывая два пальца к фуражке, он важно прошел в церковные ворота и сел в коляску вместе с Романовским.
К Рощину подошел долговязый Теплов; левая рука его была на перевязи, на плечи накинута измятая кавалерийская шинель.
Он побрился для праздника и был в отличном настроении.
— Новости слыхал, Рощин?
Немцы и финны не сегодня-завтра возьмут Петербург.
Командует Маннергейм — помнишь его?
Свитский генерал, молодчина, отчетливый рубака… В Финляндии всех социалистов вырезал под гребенку.
И большевики, понимаешь, уже драпают из Москвы с чемоданами через Архангельск.
Факт, честное слово… Приехал поручик Седельников из Новочеркасска, рассказывает… Ну, а в Новочеркасске — елочки точеные — баб шикарных, девчонок!
Седельников рассказывает — на одного — десять… (Он раздвинул худые, согнутые в коленях ноги и захохотал так, что кадык у него вылез из ворота гимнастерки.)
Рощин не поддержал разговора об «елочках точеных», и Теплов опять свернул на политические новости, которыми в глуши степей жила армия.
— Оказывается, вся Москва минирована — Кремль, храмы, театры, все лучшие здания, целые кварталы, — и электрические провода отведены в Сокольники, какая-то там есть таинственная дача, охраняется днем и ночью чекистами… Мы подходим — представляешь — бац!
Москва взлетает на воздух… (Он наклонился, понизив голос.) Факт, честное слово.
Главнокомандующий принял соответствующие меры: в Москву посланы особые разведчики — найти эти провода и — когда будем подходить к Москве — не допустить до взрыва… Но зато уж повешаем!
На Красной площади!
Елки точеные!
Публично, с барабанным боем.
Рощин поморщился, поднялся:
— Ты бы уж лучше про девочек рассказывал, Теплов.
— А что — не нравится?
— Да, не нравится.
— Рощин твердо посмотрел в рыжеватые глупые глаза Теплова.
У того длинный рот углом пополз на сторону.
— То-то видно, ты забыть не можешь красный паек…
— Что?
— Рощин сдвинул брови, придвинулся.
— Что ты сказал?
— То сказал, что у нас в полку все говорят… Пора тебе дать отчет, Рощин, по работе в Красной Армии…
— Мерзавец!
Только то обстоятельство, что у Теплова одна рука была на перевязи и он еще считался на положении, раненого, спасло его от пощечины.
Рощин не ударил его. Заведя руку за спину, он круто повернулся и, весь как деревянный, с поднятыми плечами, пошел между могил.
Теплов поднакинул сползшую шинель и, обиженно усмехаясь, глядел на его прямую спину.
Подошли корнет фон Мекке и неразлучный с ним веснушчатый юноша с большими светлыми, мечтательными глазами, — сын табачного фабриканта из Симферополя, Валерьян Оноли, одетый в поношенную, в бурых пятнах, студенческую шинель с унтер-офицерскими погонами.
— Что тут у вас произошло — поругались? — резким голосом, как бывает у глуховатых людей, спросил фон Мекке.
Все еще недоумевающий Теплов, дергая себя за висячие усы, передал весь разговор с подполковником Рощиным.
— Странно, вы все еще удивляетесь, господин штабс-капитан, — скучающе, с мечтательными глазами, проговорил Оноли.
— Мне с первого дня было ясно, что подполковник Рощин — шпион.
— Брось, Валька.
— Фон Мекке мигнул всей левой стороной лица, пораженного контузией.
— Гвоздь в том, что его лично знает генерал Марков.
Тут сплеча не руби… Но я ставлю мой шпалер, что Рощин — большевик, сволочь и дерьмо…
До конца мая на Северном Кавказе было сравнительное затишье.