Рубашка, в которой он, должно быть, искал, — лежала подле него.
Заметив, что на него смотрят, он медленно поднял голову и улыбнулся медленно, по-детски.
Телегин узнал — это был боец из его роты, Мишка Соломин, из-под Ельца, из пригородных крестьян, взят был как доброволец еще в Красную гвардию и попал на Северный Кавказ из армии Сиверса.
Он только на секунду встретился взором с Телегиным и сейчас же опустил глаза, будто от смущения, и тут только Иван Ильич вспомнил, что Мишка Соломин славился в роте как сочинитель стихов и безобразный пьяница, хотя пьяным видали его редко.
Ленивым движением плеча он сбросил шинель и стал надевать рубашку.
Иван Ильич полез по насыпи к классному вагону, где бессонно в одном окошке у командира полка, Сергея Сергеевича Сапожкова, горела керосиновая лампа, Отсюда, с насыпи, были яснее видны звезды и внизу, на земле, — красноватые точки догорающих костров.
— Кипяток есть, иди, Телегин, — сказал Сапожков, высовываясь с кривой трубкой в зубах в окошко.
Керосиновая лампа, пристроенная на боковой стене, тускло освещала ободранное купе второго класса, висящее на крючках оружие, книги, разбросанные повсюду, военные карты.
Сергей Сергеевич Сапожков, в грязной бязевой рубашке и подтяжках, обернулся к вошедшему Телегину:
— Спирту хочешь?
Иван Ильич сел на койку.
В открытое окно вместе с ночной свежестью долетало бульканье перепела.
Пробухали спотыкающиеся шаги красноармейца, вылезшего спросонок из теплушки за надобностью.
Тихо тренькала балалайка.
Где-то совсем близко загорланил петух, — был уже первый час ночи.
— Это как так — петух? — спросил Сапожков, кончая возиться с чайником.
Глаза его были красны, и румяные пятна проступали на худом лице… Он пошарил позади себя на койке, нашел пенсне и, надев его, стал глядеть на Телегина: — Каким образом в расположении полка мог оказаться живой петух?
— Опять беженцы прибыли, я уже доложил комиссару.
Двадцать подвод с бабами, ребятами… Черт знает что такое, — сказал Телегин, помешивая в кружке с чаем.
— Откуда?
— Из станицы Привольной.
Их большой обоз шел, да казаки по пути побили.
Все иногородние, беднота.
У них в станице два казачьих офицера собрали отряд, ночью налетели, разогнали Совет, сколько-то там повесили.
— Словом, обыкновенная история, — проговорил Сапожков, отчетливо произнося каждую букву.
Кажется, он был сильно пьян и зазвал Телегина, чтобы отвести душу… У Ивана Ильича от усталости гудело все тело, но сидеть на мягком и прихлебывать из кружки было так приятно, что он не уходил, хотя мало чего могло выйти толкового из разговора с Сергеем Сергеевичем.
— Где у тебя, Телегин, жена?
— В Питере.
— Странный человек.
В мирной обстановке вышел бы из тебя преблагополучнейший мещанин. Добродетельная жена, двое добродетельных детей и граммофон… На кой черт ты пошел в Красную Армию?
Тебя же убьют…
— Я тебе уже объяснял…
— Ты что же, в партию, быть может, ловчишься?
— Нужно будет для дела, пойду и в партию.
— А меня, — Сапожков прищурился за мутными стеклами пенсне, — вари в трех котлах, коммунистом не сделаешь…
— Вот уж, если кто странный, так это ты странный, Сергей Сергеевич…
— Ничего подобного.
У меня мозги не диалектические… Дикая порода, — один глаз всегда в лес смотрит.
Гм! Так ты говоришь — я странный? (Он усмехнулся, видимо, с удовлетворением.) С октября месяца дерусь за Советскую власть.
Гм! А ты Кропоткина читал?
— Нет, не читал…
— Оно и видно… Скучно, братишка… Буржуазный мир подл и скучен до адской изжоги… А победим мы, — коммунистический мир будет тоже скучен и сер, добродетелен и скучен… А Кропоткин хороший старик: поэзия, мечта, бесклассовое общество.
Воспитаннейший старик:
«Дайте людям анархическую свободу, разрушьте узлы мирового зла, то есть большие города, и бесклассовое человечество устроит сельский рай на земле, ибо основной двигатель в человеке — это любовь к ближнему…» Хи-хи…
Сапожков, точно обижая кого-то, пронзительно засмеялся, пенсне запрыгало на костлявом его носу.
Смеясь, полез под койку, вытащил жестяной бидончик со спиртом, налил в чашку, выпил и хрустко разгрыз кусочек сахару.
— Наша трагедия, милый друг, в том, что мы, русская интеллигенция, выросли в безмятежном лоне крепостного права и революции испугались не то что до смерти, а прямо — до мозговой рвоты… Нельзя же так пугать нежных людей! А?
Посиживали в тиши сельской беседки, думали под пенье птичек:
«А хорошо бы, в самом деле, устроить так, чтобы все люди были счастливы…» Вот откуда мы пошли… На Западе интеллигенция — это мозговики, отбор буржуазии — выполняют железное задание: двигать науку, промышленность, индустрию, напускать на белый свет утешительные миражи идеализма… Там интеллигенция знает, зачем живет… А у нас, — ой, братишки!..
Кому служим?