И он сейчас же достает шпирту… Сегодня расстреляли заведомую сволочь, деникинского контрразведчика, он же сам его и поймал в камышах… Готово: нализался и тянет философию.
Такая у него получается капуста, ну, вот я сейчас стоял под окном, слушал, — рвет, как от тухлятины… За эту философию другой, не я, давно бы его отправил в особый отдел, потому что он же разлагается… Он потом два дня болен, не может командовать полком…
— А если ты расстрелял моего университетского товарища?
— Сапожков прищурился, ноздри у него затрепетали.
Гымза ничего не ответил, будто и не слышал этих слов.
Телегин опустил голову… Сапожков говорил, придвигая потный нос к Гымзе:
— Деникинский разведчик, ну да.
А мы вместе с ним бегали на
«Философские вечера».
Черт его знает, зачем он полез в белую армию… Может быть, с отчаяния… Я сам его к тебе привел… Довольно с тебя, что я исполнил долг?
Или тебе нужно, чтобы я камаринского плясал, когда его в овраг повели?..
Я сзади шел, я видел.
— Он в упор глядел Гымзе в темные впадины глаз.
— Могу я иметь человеческие чувства, или я уже все должен в себе сжечь?
Гымза ответил не спеша:
— Нет, не можешь иметь… Другой кто-нибудь, там уж не знаю… А ты все должен в себе сжечь… От такого гнезда, как в тебе, контрреволюция и начинается.
Долго молчали.
Воздух был тяжелый.
За темным окном затихли все звуки.
Гымза налил себе чаю, отломил большой кусок серого хлеба и медленно стал есть, как очень голодный человек.
Потом глухим голосом начал рассказывать о чехословаках.
Новости были тревожны.
Чехословаки взбунтовались во всех эшелонах, растянутых от Пензы до Владивостока.
Советские власти не успели опомниться, как железные дороги и города оказались под ударами чехов.
Западные эшелоны очистили Пензу, подтянулись к Сызрани, взяли ее и оттуда двигаются на Самару.
Они отлично дисциплинированы, хорошо вооружены и дерутся умело и отчаянно.
Пока еще трудно сказать, что это — простой военный мятеж или ими руководят какие-то силы извне?
Очевидно, — и то и другое.
Во всяком случае, от Тихого океана до Волги вспыхнул, как пороховая нить, новый фронт, грозящий неимоверными бедствиями.
К окну снаружи кто-то подошел.
Гымза замолчал, нахмурился, обернулся.
Голос позвал его:
— Товарищ Гымза, выдь-ка…
— Что тебе?
Говори… — Секретное.
Опустив брови на впадины глаз, Гымза оперся руками о койку, сидел так секунду, пересиленным движением поднялся и вышел, задев плечами за-оба косяка двери.
На площадке он сел на ступени, наклонился.
Из темноты к нему пододвинулась высокая фигура в кавалерийской шинели, звякнули шпоры.
Человек этот торопливо зашептал ему у самого уха.
Сапожков, как только Гымза вышел, стал шибко раскуривать трубку, яростно плюнул несколько раз в окно.
Снял, швырнул пенсне и вдруг рассмеялся.
— Вот в чем весь секрет: прямо ответить на поставленный вопрос… Есть бог? — нет.
Можно человека убить? — можно.
Какая ближайшая цель? — мировая революция… Тут, братишка, без интеллигентских эмоций…
Он вдруг оборвал, вытянулся, слушая.
Весь вагон вздрогнул, — это кулаком в стенку ударил Гымза.
Свирепо-хриплый голос его прорычал:
— Ну, уж если ты мне соврал, сукин сын…
Сергей Сергеевич схватил Телегина за руку…
— Слышишь?