Ему поручали опасные операции, он выполнял их блестяще.
Разговор с Сергеем Сергеевичем заставил его сильно задуматься.
Развеселый, казалось, командир тоже корчился от муки… Да еще какой… А Мишка Соломин? А Чертогонов? А тысячи других, мимо которых проходишь бездумно?
Все они в рост со временем, косматые, огромные, обезображенные муками.
У иных и слов нет сказать, одна винтовка в руке, у иных — дикий разгул и раскаяние… Вот она — Россия, вот она — революция…
— Товарищ ротный… Проснись…
Телегин сел на койке.
В вагонное окно глядел золотистый шар солнца, вися над краем цыплячье-желтой степи.
Широколицый, рыжебородый солдат, красный как утреннее солнце, еще раз тряхнул Ивана Ильича.
— Срочно, командир требует…
В купе у Сапожкова все еще горела вонючая лампочка.
Сидели — Гымза; комиссар полка Соколовский, черноволосый чахоточный человек с бессонно горящими черными глазами; двое батальонных; несколько человек ротных и представитель солдатского комитета, с независимым и даже обиженным выражением лица… Все курили.
Сергей Сергеевич, уже во френче и при револьвере, держал в дрожащей руке телеграфную ленту.
— «…таким образом, неожиданный захват станции противником отрезал наши части и поставил их под двойной удар, — хриповато читал Сапожков, когда Иван Ильич остановился у двери купе.
— Во имя революции, во имя несчастного населения, которое ждет неминуемой смерти, казней и пыток, если мы бросим его на произвол белым бандам, — не теряйте минуты, шлите подкрепление».
— Что же мы сделаем без распоряжения главкома? — крикнул Соколовский.
— Я еще раз пойду попытаюсь соединиться с ним по Юзу…
— Иди попытайся, — зловеще сказал Гымза, (Все посмотрели на него.) — А я вот что скажу: ступай ты, возьми четырех бойцов, вот Телегина возьми, и дуйте вы в штаб на дрезине… И ты без распоряжения не возвращайся… Сапожков, пиши бумагу главкому Сорокину…
На травянистом кургане стоял всадник и внимательно, приложив ладонь к глазам, глядел на полоску железнодорожного полотна, — по нему быстро приближалось облачко пыли.
Когда облачко скрылось в выемке, всадник коснулся шенкелем и шпорой коня, худой рыжий жеребец вздернул злую морду, повернул и сошел с кургана, где по обоим склонам перед только что набросанными кучками земли лежали добровольцы — взвод офицеров.
— Дрезина, — сказал фон Мекке, соскакивая с седла, и стеком стал похлопывать жеребца по передним коленям. — Ложись.
— Норовистый конь подбирал ноги, прядал ушами, все же, переупрямленный, с глубоким вздохом опустился, касаясь мордой земли, и лег.
Ребристый бок его вздулся и затих.
Фон Мекке присел на корточки наверху кургана рядом с Рощиным.
Дрезина в это время выскочила из выемки, теперь можно было различить шестерых людей в шинелях.
— Так и есть, красные!
— Фон Мекке повернул голову налево: — Отделение!
— Повернул направо: — Готовьсь!
По движущейся цели беглый огонь… Пли!
Как накрахмаленный коленкор, разорвался воздух над курганом.
Сквозь облако пыли было видно, что с дрезины упал человек, перевернулся несколько раз и покатился под откос, рвя руками траву.
На уносящейся дрезине стреляли — трое из винтовок, двое из револьверов.
Через минуту они должны были скрыться во второй выемке за будкой стрелочника.
Фон Мекке, свистя в воздухе хлыстом, бесновался:
— Уйдут, уйдут!
Ворон вам стрелять!
Стыдно!
Рощин считался хорошим стрелком.
Спокойно ведя мушкой на фут впереди дрезины, он выцеливал широкоплечего, рослого, бритого, видимо — командира…
«До чего похож на Телегина! — подумалось ему.
— Да… это было бы ужасно…»
Рощин выстрелил.
У того слетела фуражка, и в это время дрезина нырнула во вторую выемку.
Фон Мекке швырнул хлыст.
— Дерьмо.
Все отделение дерьмо.
Не стрелки, господа офицеры, — дерьмо.
И он с выпученными глазами непроспавшегося убийцы «ругался, покуда офицеры не поднялись с земли и, отряхивая коленки, не начали ворчать:
— Вы бы, ротмистр, попридержали язык, тут есть и повыше вас чином.
Вкладывая свежую пачку патронов, Рощин, почувствовал, что все еще дрожат руки.