Почувствовав, что его рассматривают, он жестче нахмурил одутловатое красивое лицо.
— Дежурный мне передал, что вы, товарищи, прибыли по срочному делу, — сказал он важно и холодно.
— Меня удивило, почему командир полка или вы, товарищ комиссар, не воспользовались прямым проводом…
— Я три раза пытался соединиться. — Соколовский вскочил и вытащил из кармана телеграфную ленту, протянул ее начштабу.
— Как мы можем спокойно ждать, когда погибают товарищи… От штаба армии распоряжений нет… Нас умоляют о помощи… Полк
«Пролетарской свободы» гибнет, при нем обоз в две тысячи беженцев…
Начштаба мельком взглянул на ленту и бросил ее, — она запуталась о массивную чернильницу.
— О том, что сейчас идут бои в расположении полка
«Пролетарской свободы», нам, товарищи, известно… Хвалю ваше усердие, ваш революционный пыл. (Он как бы подыскивал слова.) Но впредь я просил бы не развивать паники… Тем более что операции противника носят случайный характер… Словом, все меры приняты, вы можете спокойно вернуться к вашим обязанностям.
Он поднял голову.
Взгляд был строг и ясен.
Телегин, понимая, что разговор окончен, поднялся.
Соколовский сидел, точно его пришибли.
— Я не могу вернуться в полк с таким ответом, — проговорил он.
— Сегодня же бойцы сбегутся на митинг, сегодня же полк самовольно выступит на помощь «пролетарцам»… Предупреждаю, товарищ, что на митинге я буду говорить за выступление…
Начштаба начал багроветь, — голый огромный лоб его заблестел.
Шумно откинув кресло, он встал в наполовину свалившихся солдатских штанах, засунул руки за пояс:
— И вы ответите перед ревтрибуналом армии, товарищ!
Не забывайте, у нас не семнадцатый год!
— Не запугаете, товарищ!
— Молчать!
В это время дверь быстро распахнулась, и вошел высокий, необыкновенно стройный человек в синей черкеске тонкого сукна.
Мрачное красивое лицо его, с темными волосами, падающими на лоб, с висячими усами, было нежно-розового цвета, какой бывает у запойно пьющих и у жестоких людей.
Губы его были влажны и красны, черные глаза расширены.
Размахивая левым рукавом черкески, он вплоть подошел к Соколовскому и Телегину, взглянув им в глаза диким взглядом.
Повернулся к начштабу. Ноздри его гневно вздрогнули:
— Опять старорежимные ухватки!
Это что такое за «молчать»?
Если они виноваты, они будут расстреляны… Но — без генеральского издевательства…
Начштаба выслушал замечание молча, опустив голову.
Возражать не приходилось — это был сам главком Сорокин.
— Садитесь, товарищи, я слушаю вас, — проговорил Сорокин спокойно и присел на подоконник.
Соколовский снова принялся объяснять цель поездки: добиться разрешения Варнавскому полку, немедленно выступить на помощь соседним с ним «пролетарцам»; кроме революционного долга, это продиктовано также простым расчетом; если «пролетарцы» будут разбиты — Варнавский полк окажется отрезанным от базы.
Сорокин только секунду сидел на подоконнике.
Он принялся бегать от двери к двери, задавая короткие вопросы.
Ладная шапка волос его разлеталась, когда он стремительно поворачивался.
Солдаты любили его за пылкость и храбрость.
Он умел говорить на митингах.
И то и другое в те времена часто заменяло военную науку.
Он был из казачьих офицеров, в чине подъесаула, воевал в армии Юденича в Закавказье.
После октябрьского переворота вернулся на Кубань и у себя, в станице Петропавловской, организовал из станичников партизанский отряд, с которым удачно дрался при осаде Екатеринодара.
Звезда его быстро всходила.
Слава туманила голову.
Силы плескались через край, — хватало времени и воевать и гулять.
К тому же начштаба с особенной заботой окружал его хорошенькими женщинами и всей подходящей обстановкой для разгула души.
— Что вам ответили в моем штабе? — спросил он, когда Соколовский окончил и судорожно вытирал лоб грязным комочком платка.
Начштаба сказал поспешно:
— Я ответил, что нами приняты все меры к спасению полка
«Пролетарской свободы».
Я ответил, что штаб Варнавского полка вмешивается в распоряжения штаба армии, что совершенно недопустимо, и кроме того — создается паника, которой нет основания.