Начштаба вынул платок, отер крепкую красную шею, постучал и не дожидаясь ответа, вошел.
Посреди комнаты у стола, покрытого развернутыми газетами и уставленного грязной посудой и рюмками, сидел Сорокин, отмахнув широкие рукава черкески.
Красивое лицо его было все так же мрачно.
Прядь темных волос падала на мокрый лоб.
Расширенными зрачками он уставился на Белякова.
Сбоку у него на табуретке сидела Зинка, положив ногу на ногу, так что видны были подвязки и кружева, и перебирала струны гитары.
Это была молоденькая женщина с яркой окраской синих глаз и влажных губ, с тоненьким и решительным носиком, со спутанными, высоко поднятыми русыми волосами, и только больные складочки у рта, правда — едва приметные, придавали ее нежному лицу выражение зверька, умеющего кусаться.
По документам она была откуда-то из Омска, дочь железнодорожного рабочего, чему, конечно, никто не верил, не верили и в то, что ей восемнадцать лет, ни в ее фамилию — Канавина, ни в имя — Зинаида.
Но она отлично писала на пишмашине, пила водку, играла на гитаре и пела увлекательные романсы.
Сорокин обещался собственноручно застрелить ее при первой попытке разводить в штабе белогвардейскую гниль и плесень.
На том и успокоились.
— Хорош, нечего сказать, — проговорил Беляков, качая головой и на всякий случай держась около двери.
— В какое ты меня ставишь положение?
Являются два явных цекиста, грозят митингами, и ты немедленно перекидываешься на их сторону… Чего проще, иди к аппарату, телеграфируй в Екатеринодар, — немедленно тебе пришлют еврейчика, он тебе сформирует штаб, он с тобой в постели будет спать, ходить с тобой в сортир, все мысли твои возьмет под учет.
Действительно, ужас!
У главкома Сорокина уклон к диктатуре! Ну и ступай под контроль… А меня уволь… Расстрелять меня ты можешь… Но в присутствии подчиненных грозить револьвером я не позволю… Какая же после этого дисциплина!..
Черт тебя возьми, в самом деле.
Продолжая глядеть на начштаба, Сорокин протянул руку, большую и сильную, и, промахнувшись, сжал воздух вместо горлышка бутылки.
Короткая судорога свела его рот, усы взъерошились.
Он все же взял бутылку и налил две стопки:
— Садись пей.
Беляков покосился на кружево Зинкиных панталон, подошел к столу.
Сорокин сказал: — Не будь ты умен — быть бы тебе в расходе… Дисциплина… Моя дисциплина — бой.
Ну-ка, поди кто из вас, — подними массы… А я поведу, и дай срок, — никто не может, один я раздавлю белогвардейскую сволочь… Мир содрогнется…
Ноздри его захватили воздух, багровые жилы запульсировали на висках:
— Без цекистов и Кубань вычищу, и Дон, и Терек… Мастера они петь в Екатеринодаре, комитетчики… Сволочи, трусы… Ну, так что же, — я на коне, в бою, я — диктатор… Я веду армию!
Он протянул руку к стакану со спиртом, но Беляков быстро опрокинул его стакан:
— Довольно пить…
— Ага.
Приказываешь?
— Прошу, как друга…
Сорокин откинулся на стуле, несколько раз коротко вздохнул, начал оглядываться, покуда зрачки его не уставились на Зинку.
Она провела ноготком по струнам.
— «Дышала ночь…» — запела она, лениво подняв брови.
Сорокин слушал, и жилы сильнее пульсировали на висках.
Поднялся, запрокинул Зинкину голову и жадно стал целовать в рот.
Она перебирала струны, затем гитара соскользнула с ее колен.
— Вот это другое дело, — добродушно сказал Беляков.
— Эх, Сорокин, люблю я тебя, сам не знаю за что — люблю.
Зинка наконец освободилась и, вся красная, низко нагнулась, поднимая гитару.
Яркие глаза ее блеснули из-под спутанных волос.
Кончиком языка облизнула припухшие губы:
— Фу, больно сделал…
— А знаете что, друзья?
У меня припасена заветная бутылочка…
Беляков оборвал, подавившись словом.
Рука с растопыренными пальцами повисла в воздухе.
За окном хлопнул выстрел, загудели голоса.
Зинка, с гитарой, точно на нее дунули, вылетела из комнаты.
Сорокин нахмурился, пошел к окну…