— Не ходи, я раньше узнаю, в чем дело, — торопливо проговорил начштаба.
Скандалы и стрельба в расположении ставки главкома были обычным явлением.
В состав сорокинской армии входили две основные группы: кубанская — казачья, ядро которой было сформировано Сорокиным еще в прошлом году, и другая — украинская, собранная из остатков отступивших под давлением немцев украинских красных армий… Между кубанцами и украинцами шла затяжная вражда.
Украинцы плохо держали фронт на чужой им земле и мало стеснялись насчет фуража и продовольствия, когда случалось проходить через станицы.
Драки и скандалы происходили ежедневно.
Но то, что началось сегодня, оказалось более серьезным.
С криками мчались конные казаки.
От заборов и садов перебегали испуганные кучки красноармейцев.
В направлении вокзала слышалась отчаянная стрельба.
На площади перед окнами штаба дико кричал, ползая по пыли и крутясь, раненый казак.
В штабе начался переполох.
Еще с утра сегодня телеграфная линия не отвечала, а сейчас оттуда посыпался ворох сумасшедших донесений.
Можно было разобрать только, что белые, быстро двигаясь в направлении Сосыка — Уманская, гонят перед собой спасающиеся в панике эшелоны красных.
Передние из них, докатившись до ставки, начали грабеж на станции и в станице.
Кубанцы открыли стрельбу.
Завязался бой.
Сорокин вылетел за ворота на рыжей, рослой, злой кобыле.
За ним — полсотни конвоя в черкесках, с вьющимися за спиной башлыками, с кривыми саблями.
Сорокин сидел как влитый в седле.
Шапки на нем не было, чтобы его сразу узнали в лицо.
Красивая голова откинута, ветер рвал волосы, рукава и полы черкески.
Он был все еще пьян, решителен, бледен.
Глаза глядели пронзительно, взор их был страшен.
Пыль тучей поднималась за скачущими конями.
Близ вокзала из-за живой изгороди раздались выстрелы.
Несколько конвойцев громко вскрикнули, один покатился с коня, но Сорокин даже не обернулся.
Он глядел туда, где между товарными составами кричала, кишела и перебегала серая масса бойцов.
Его узнали издали.
Многие полезли на крыши вагонов.
В толпе махали винтовками, орали.
Сорокин, не уменьшая хода, перемахнул через забор вокзального садика и вылетел на пути, в самую гущу бойцов.
Коня его схватили под уздцы.
Он поднял над головой руки и крикнул:
— Товарищи, соратники, бойцы!
Что случилось?
Что за стрельба?
Почему паника?
Кто вам головы крутит?
Какая сволочь?
— Нас предали! — провыл панический голос.
— Командиры нас продали!
Сняли фронт! — закричали голоса… И вся многотысячная толпа на путях, на поле, в вагонах заревела:
— Продали нас… Армия вся разбита… Долой командующего!
Бей командующего!
Раздался свист, вой, точно налетел дьявольский ветер.
Завизжали, поднимаясь на дыбы, лошади конвойных.
К Сорокину уже протискивались искаженные лица, черные руки.
И он закричал так, что сильная шея его раздулась:
— Молчать!
Вы не революционная армия… Стадо бандитов и сволочей… Выдать мне шкурников и паникеров… Выдать мне белогвардейских провокаторов!