Глаза его провалились, — он не ложился спать.
Полоскательница, поднос и блюдечки были наполнены окурками.
Иногда он вынимал сломанный гребешок и причесывал на лоб седые кудри.
Каждую минуту он мог ожидать, что его позовут к исполнению министерских обязанностей.
Оказалось, что он был дьявольски честолюбив.
Мимо его окон по Дворянской улице тянулись раненые.
Они шли как по вымершему городу.
Иные садились на тротуар у стен, кое-как перевязанные окровавленными тряпками.
Глядели на пустые окна, — но не у кого было попросить воды и хлеба.
Солнце разжигало улицу, не освеженную ночной грозой.
За рекой бухало, ахало, стукало.
Промчался автомобиль, наполнив Дворянскую облаками известковой пыли, мелькнуло перекошенное лицо военного комиссара с черным ртом.
Автомобиль ушел вниз через деревянный мост и, как рассказывали потом, был разорван вместе с седоками артиллерийским снарядом.
Время останавливалось, — бой казался нескончаемым.
Город не дышал.
Женщины общества, уже одетые в белые платья, лежали, закрыв головы подушками.
Комитет Учредительного собрания кушал утренний чай, сервированный владелицей мукомольной мельницы.
В подполье лица министров казались трупными.
А за рекой бухало, стукало, ахало…
В полдень Дмитрий Степанович подошел к окну и, засопев, раскрыл его, не в силах дольше сидеть в сизом дыму табака.
На улице уже не было ни одного раненого.
Многие из окон приоткрывались, — там косил глаз из-за шторы, там металось взволнованное лицо.
Из подъездов выглядывали головы, прятались.
Как будто было похоже, что нет больше большевиков… Но частая стрельба за речкой?..
Ах, как было томительно!..
Вдруг — чудо — из-за угла появился, постоял с секунду и пошел посреди улицы длинноногий офицер в белом, как снег, кителе с высокой талией.
По голенищу его била шашка.
На плечах горели полдневным солнцем, старорежимным счастьем золотые погоны…
Что-то забытое шевельнулось в сердце Дмитрия Степановича, как будто он что-то вспомнил, на что-то вознегодовал.
С непонятной живостью он высунулся в окно и крикнул офицеру:
— Да здравствует Учредительное собрание!
Корнет сейчас же подмигнул толстому лицу доктора и ответил загадочно:
— Там увидим…
А изо всех окон высовывались, звали, спрашивали:
— Господин офицер… Ну, что?
Мы взяты?
Большевики ушли?
Дмитрий Степанович надел белый картуз, взял трость и, оглянув себя в зеркало, вышел.
На улицу валил народ, как из церкви.
И впрямь — где-то малиново зазвонили колокола.
Радостно шумящая толпа сбивалась на перекрестке.
Дмитрия Степановича схватила за рукав пациентка, дама с тройным подбородком, искусственные цветы на ее громоздкой шляпе пахли нафталином.
— Доктор, глядите же — чехи!
На скрещении улиц, окруженные женщинами, стояли с винтовками наперевес два чеха: один сизобритый, другой с черными усищами.
Напряженно улыбаясь, они быстро оглядывали крыши, окна, лица.
Их щегольские шапочки, френчи с кожаными пуговицами и нашитым на левом рукаве отличительным щитком, крепкие сумки и патронташи, их решительные лица — все вызывало восторг, почтительное удивление.
Эти двое будто свалились на Дворянскую улицу из другого мира.
— Ура! — закричали в толпе несколько чиновников. — Да здравствуют чехи!
Качать их! Берись!
Дмитрий Степанович, протиснувшись и сопя, хотел произнести достойное приветствие, но от волнения у него пересохло горло, и он поспешил на конспиративную квартиру, где его ожидали высокие обязанности.