Их умерщвляли варвары, в лесах раздирали дикие звери, они гибли в пустынях от голода, зноя и стужи.
Я читал рассказ современника о том, как Проба, жена римского префекта, бежала ночью в лодке с двумя дочерьми из Рима, куда ворвались германцы Алариха.
Плывя по Тибру, римлянки видели пламя, пожиравшее Вечный город.
Это был конец мира…
Немец развязал вещевой мешок, со дна его достал пухлую, в потертой коже, записную книжку и некоторое время со сдержанной улыбкой перелистывал ее.
— Вот, — сказал он, пересаживаясь на Катину лавку, — чтобы вам лучше представить, каковы из себя были римляне, перед гибелью, послушайте одно место из Аммиана Марцеллина. Он так описывает этих владык вселенной:
«Длинные одежды из пурпура и шелка развеваются по ветру и дают возможность рассмотреть под ними богатую тунику, украшенную вышивками, изображающими различных животных.
Сопровождаемые свитой в пятьдесят человек прислуги, их закрытые колесницы потрясают мостовую и дома, мчась по улице с необыкновенной быстротой.
Если кто-нибудь из них входит в бани, обычно соединенные с магазинами, ресторанами и местами для прогулок, — он повелительным тоном требует, чтобы предметы общего употребления были отданы в его исключительное пользование.
Выходя из бани, он надевает перстни и пряжки с драгоценными камнями и облекается в дорогой халат, полотна которого хватило бы на двенадцать человек.
Затем следуют верхние одежды, которые льстят его самолюбию; при этом он не забывает принять величественную осанку, которой нельзя было бы простить и великому Марцеллу, завоевателю Сиракуз.
Впрочем, иногда и он предпринимает смелые походы с огромной свитой слуг, поваров, клиентов и отвратительно обезображенных евнухов в свои итальянские поместья, где забавляется охотой на птиц и кроликов.
Если случайно, особенно в жаркий полдень, он имеет храбрость переплыть на раззолоченной барке озеро Лукрин, отправляясь на свою приморскую дачу, он сравнивает потом это путешествие с походами Цезаря и Александра.
Если муха проникает за шелковую занавеску палубы или сквозь складки упадет луч солнца, он оплакивает свое бедствие, сетуя, что не родился в странах киммерийских, где вечный мрак.
Лучшими гостями у знатных считаются паразиты и льстецы, умеющие рукоплескать каждому слову хозяина.
Они смотрят с восторгом на мраморные колонны комнат и мозаичные полы.
За столом птицы и рыбы необыкновенной величины вызывают всеобщее удивление.
Приносят весы, чтобы удостовериться в полновесности этих яств, и в то время, когда благоразумные гости отворачиваются от такой сцены, паразиты требуют нотариуса, чтобы составить протокол в достоверности подобных чудес…»
— Да, sic transit…[1 - так проходит… «слава мира» (лат.)] — сказал немец, захлопывая записную книжку. — Эти люди пошли бродить в поисках пропитания по дорогам и разрушенным городам.
А волны варваров продолжали катиться с востока, опустошая и грабя.
В какие-нибудь пятьдесят лет от Римской империи не осталось и следа.
Великий Рим зарастал травой, среди покинутых дворцов паслись козы.
Почти на семь столетий опустилась ночь над Европой.
Это произошло потому, что христианство могло разрушать, но не знало идеи организации труда.
В заповедях не говорится о труде.
Их моральные законы применимы к человеку, который не сеет, не жнет, а за которого сеют и жнут рабы.
Христианство стало религией императоров и завоевателей.
Труд остался неорганизованным и вне морали.
Религию труда принесут в мир вторые варвары, которые разрушат второй Рим.
Вы читали Шпенглера?
Это римлянин от головы до пят, он прав лишь в том, что для его Европы закатывается солнце.
Но для нас оно восходит.
Ему не удастся увлечь за собою в могилу мировой пролетариат.
Лебеди кричат перед смертью. Так вот, буржуазия заставила Шпенглера кричать лебедем… Это ее последний идеалистический козырь.
У христианства сгнили зубы.
У нас они железные… Ему мы противопоставляем социалистическую организацию труда… Нас заставляют воевать с большевиками… Ого!..
Вы думаете, мы не понимаем, кто толкает нашу руку и против кого?
О, мы гораздо больше понимаем, чем это кажется… Раньше мы презирали русских.
Теперь мы начинаем удивляться русским и уважать их…
Протяжно свистя, поезд шел мимо большого села: мелькали крепкие избы, крытые железом, длинные ометы соломы, сады за палисадами, вывески лавок.
Рядом с поездом, по пыльной дороге, ехал мужик в военной рубашке без пояса и в бараньей шапке.
Раздвинув ноги, он стоял в небольшой телеге на железном ходу и крутил концами вожжей.
Сытая, рослая лошадь заскакивала, силясь перегнать поезд.
Мужик обернулся к вагонным окнам и что-то крикнул, широко показывая белые зубы.
— Это Гуляй-Поле, — сказал немец, — это очень богатое село.
В дороге пришлось несколько раз пересаживаться. (Катя по ошибке села не в прямой поезд.) Суета, вокзальные ожидания, новые лица, никогда прежде не виданные просторы степей, медленно плывущие за вагонным окном, отвлекли ее от тяжелых мыслей.
Немец давно уже слез, — на прощанье крепко встряхнул Катину руку.
Этот человек несокрушимо был уверен в закономерности происходящего и, казалось, с точностью определял и долю своего в нем участия.
Его спокойный оптимизм изумил и встревожил Катю.
То, что все считали гибелью, ужасом, даосом, для него было долгожданным началом великого начала.