Полная жизнь… Очень хорошо работают конторы по скупке золота и прочего… Уличная жизнь процветает, и все такое… Чудный город…
— А на брюки отрез — полугодовое жалованье.
Задушили нас спекулянты… И вы знаете — все такие лобастые, все в синих шевиотовых костюмах… Сидят по кофейным, торгуют накладными… Утром встал — нет в городе спичек.
А через неделю коробок — рубль.
Или эти иголки.
Я вот жене на именины две иголки подарил и шпульку ниток.
А раньше дарил серьги с бриллиантами… Интеллигенция гибнет, вымирает…
— Расстреливать спекулянтов, без пощады…
— Ну, господин товарищ, здесь вам все-таки не большевизия…
— А что, какие слухи в Киеве, — гетман крепко сидит?
— Покуда немцы держат… Говорят, появился еще претендент на Украину — Василий Вышиванный.
Сам он габсбургский принц, но ходит в малороссийском костюме.
— Граждане, спать пора, потушили бы свечку.
— То есть как — свечку?
Это же вагон…
— А так — безопаснее как-то… С поля все окна видны — мелькают…
В вагоне сразу замолчали.
Особенно ясно постукивали колеса.
Летели паровозные искры в темноту степи.
Затем кто-то прохрипел в последнем негодовании:
— Кто сказал: «тушить свечку»? (Молчание.
Стало жутковато.) Ага, свечку… А самому по чемоданам лазить.
А вот найти, кто сказал, и с площадки — под откос.
Кто-то в тоске стал цыкать зубом.
Панический голос проговорил:
— На прошлой неделе я ехал, — у одной женщины два узла крючком выхватили…
— Это непременно махновцы.
— Станут тебе махновцы из-за двух узлов мараться… Поезд ограбить — это их дело.
— Господа, на ночь-то не стоило бы про них…
И пошли разговоры один страшнее другого.
Вспоминались такие истории, что буквально мороз подирал по коже.
И тут выяснилось, что места, по которым, не особенно торопясь, тащился поезд, — самое разбойничье гнездо, где немцы избегают даже ездить, и что на предыдущей остановке даже охрана слезла… По селам здесь мужики гуляют в бобровых шубах, девки — в шелку и бархате.
Не проходит дня, — тра-та-та, — либо обстреляют поезд из пулемета, или отцепят задние вагоны, гонят самокатом, а то на полном ходу вдруг раскрывается дверь, и входят бородатые, с топорами, обрезами: руки вверх!
Русских оставляют в чем мать родила, а попадется им еврей…
— Что еврей?
При чем тут еврей? — дико закричал бритый человек в синем шевиотовом костюме, тот, кто восхищался Киевом.
— Почему во всем виноват еврей?..
От этого крика стало совсем страшно.
Голоса притихли.
Катя опять закрыла глаза.
Грабить у нее было нечего, — разве изумрудное колечко.
Но и ею овладел томительный страх.
Чтобы отвязаться от неприятного замирания сердца, она попыталась снова вспомнить очарованье той несбывшейся ночи.
Но только стучали колеса в черной пустоте: Ка-тень-ка, Ка-тень-ка, Ка-тень-ка, кон-че-но, кон-че-но, кон-че-но…
…Резко, будто влетев в тупик, вагон остановился, тормоза взвизгнули железным воплем, громыхнули цепи, зазвенели стекла, несколько чемоданов тяжело упало с верхней койки.
Удивительнее всего, что никто даже не ахнул.
Повскакали с мест, озирались, прислушивались.
И без слов было ясно, что влипли в историю.
В темноте грохнули винтовочные выстрелы.
Бритый человек в шевиоте метнулся по вагону, куда-то нырнул, притаился.