— Да, — сказала Катя.
— Муж, конечно, в белых бандах.
— Да… Мой муж убит…
— Не поручусь, что не моя пуля его хлопнула…
Он показал зубы.
Катя быстро взглянула, споткнулась.
Мишка поддержал ее под локоть.
Она освободила руку, покачала головой.
— Я же с кавказского фронта… Здесь только четыре недели, все время с белобандитами воевал.
Из этой винтовки не одну пулю вогнал в голубые косточки…
Катя опять затрясла головой.
Он некоторое время шел молча, потом засмеялся:
— Ну, и влипли же мы в переплет под станицей Уманьской.
От нашего Варнавского полка пух остался.
Комиссара Соколовского убили, командир полка Сапожников ушел прямо с горстью бойцов, все израненные… А я дернул через германский фронт к батьке.
Здесь веселей.
Над душой никто не стоит, — народная армия.
Партизане мы, дамочка, а не бандиты.
Командиров выбираем сами… Скидываем сами: взял наган и хлопнул… Один и есть над нами, — батько… Вы думаете, поезд ограбили, так это все в шинках пропьем?
Ничего подобного.
Все добро — в штаб.
Оттуда — распределение.
Одно — крестьянам, одно — армии.
Поезда — это наше интендантство.
А мы, — народная армия, значит, сам народ, — в состоянии войны с Германией.
Вот как вопрос поставлен.
Помещиков вырезаем.
Стражники, гетманские офицеры — лучше нам не попадайся, уничтожаем холодным оружием.
Мелкие отряды австрийцев и германцев оттесняем к Екатеринославу.
Вот какие мы бандиты.
Звездам в степи, казалось, не было конца.
В одном краю, там, куда шли, небо чуть начало зеленеть.
Катя все чаще спотыкалась, сдержанно вздыхала.
А Мишке хоть бы что, как с гуся вода, — шел бы и шел с винтовкой за плечами тысячу верст.
Катина забота теперь была об одном: не показать, что ослабела, чтобы этот свистун и хвастун не начал ее жалеть…
— Все вы хороши! — Она остановилась, поправила платок, чтобы передохнуть, и опять пошла по полыни, по сусликовым норам.
— Роди вам сыновей, чтобы их убивали.
Нельзя убивать, вот и весь сказ.
— Эту песню мы слыхали.
Эта песня бабья, старинная, — сказал Мишка, ни минуты не думая.
— Наш комиссар, бывало, так на это:
«Глядите с классовой точки зрения…» Ты прикладываешься из винтовки, и перед тобой — не человек, а классовый факт.
Понятно?
Жалость тут ни при чем и даже — чистая контрреволюция.
Есть другой вопрос, голубка…
Странно вдруг изменился голос у него — глуховатый, будто он сам слушал свои слова:
— Не вечно мне крутиться с винтовкой по фронтам.
Говорят, Мишка пропитая душа, алкоголик, туда ему к черту дорога, — в овраг.
Верно, да не совсем… Умирать скоро не собираюсь, и даже очень не хочу… Эта пуля, которая меня убьет, еще не отлита.
Он отмахнул вихор со лба: