— Что такое теперь человек — шинель да винтовка?
Нет, это не так… Я бы черт знает чего хотел!
Да вот — сам не знаю чего… Станешь думать: ну, воз денег?
Нет.
Во мне человек страдает… Тем более такое время — революция, гражданская война.
Сбиваю ноги, от стужи, от ран страдаю — для своего класса, сознательно… В марте месяце пришлось в сторожевом охранении лежать полдня в проруби под пулеметным огнем… Выходит, я герой перед фронтом?
А перед собой — втихомолку — кто ты?
Налился алкоголем и, в безрассудочном гневе на себя, вытаскиваешь нож из-за голенища…
Мишка снова весь вытянулся, вдыхая ночную свежесть.
Лицо его казалось печальным, почти женственным.
Руки он глубоко засунул в карманы шинели и говорил уже не Кате, а будто какой-то тени, летевшей перед ним:
— Знаю, слышал, — просвещение… У меня ум дикий.
Мои дети будут просвещенные.
А я сейчас какой есть — злодей… Это моя смерть… Про интеллигентных пишут романы.
Ах, как много интересных слов.
А почему про меня не написать роман?
Вы думаете, только интеллигентные с ума сходят?
Я во сне крик слышу… Просыпаюсь, — и во второй бы раз убил…
Из темноты наскакали всадники, крича еще издалека:
«Стой, стой…» Мишка сорвал винтовку.
«Стой, так твою мать!
Своих не узнаешь!..»
Оставив Катю, он пошел к всадникам и долго о чем-то совещался.
Пленные стояли, тревожно перешептывались.
Катя села на землю, опустила лицо в колени.
С востока, где яснее зеленел рассвет, тянуло сыростью, дымком кизяка, домовитым запахом деревни.
Звезды этой нескончаемой ночи начали блекнуть, исчезать.
Снова пришлось подняться и идти.
Скоро забрехали собаки, показались ометы, журавли колодцев, крыши села.
Проступили на лугу комьями снега спящие гуси.
Коралловая заря отразилась в плоском озерце.
Мишка подошел, нахмурясь:
— С другими вы не ходите, вас я устрою отдельно.
— Хорошо, — ответила Катя, слыша словно издалека.
Все равно куда было идти, только — лечь, заснуть…
Сквозь слипающиеся веки она увидела большие подсолнечники и за ними зеленые ставни, разрисованные цветами и птицами.
Мишка постучал ногтями в пузырчатое окошечко.
В белой стене хаты медленно раскрылась дверь, высунулась всклокоченная голова мужика.
Усы его поползли вверх, зубастый рот зевнул.
«Ну, ладно, — сказал он, — идемте, что ли…»
Пошатываясь, Катя пошла в хату, где зазвенели потревоженные мухи.
Мужик вынес из-за перегородки тулуп и подушку:
«Спите», — и ушел.
Катя очутилась за перегородкой на постели.
Кажется, Мишка наклонялся над ней, поправляя под головой подушку.
Было блаженно провалиться в небытие…
…Тревожил стук колес.
Они катились, гремели.
Катилось множество экипажей.
И солнце отсвечивало позади них от окон высоких-высоких домов.