Полукруглые графитовые крыши.
Париж.
Мимо мчатся экипажи с нарядными женщинами.
Все что-то кричат, оборачиваются, указывают… Женщины размахивают кружевными зонтиками… Все больше мчится экипажей.
Боже мой!
Это погоня!..
В Париже-то, на бульварах!
Вот они.
Огромные тени на косматых конях в зеленоватом рассвете.
Ни двинуться, ни убежать!
Какой топот!
Какие крики!
Захватило дух!..
…Катя села на постели.
Гремели колеса, ржали кони за окном.
Сквозь незанавешенную дверь перегородки она увидела входящих и выходящих людей, увешанных оружием.
В хате гудели голоса, топали сапожищи.
Многие теснились у стола, что-то на нем рассматривали.
Отпускали ядреные словечки.
Был уже белый день, и несколько дымных лучей било в сизый махорочный дым хаты сквозь маленькие окна.
На Катю никто не обращал внимания. Она поправила платье и волосы, но осталась сидеть на постели.
Очевидно, в село вошли новые войска.
По тревожному гулу толпившихся в хате людей было понятно, что готовилось что-то серьезное.
Резкий голос, с запинкой, с бабьим оттенком крикнул повелительно:
— Чтоб его черти взяли!
Позвать его, подлеца!
И полетели голоса, крики из хаты на двор, на улицу, туда, где стояли запряженные тройками тележки, оседланные кони, кучки солдат, матросов, вооруженных мужиков.
— Петриченко… Где Петриченко?..
Беги за ним…
— Сам беги, кабан гладкий… Эй, браток, покличь полковника… Да где он, черт его душу знает?..
Здесь он, на возу спит, пьяный… Из ведра его, дьявола, окатить… Слышь, там, с ведром, добеги до колодца, — полковника не добудимся… Эй, братва, водой его не отлить, мажь ему рыло дегтем… Проснулся, проснулся… Скажи ему, — батько гневается… Идет… идет…
В хату вошел давешний рослый человек в высокой шапке.
Он до того, видимо, крепко спал, что на усатом багровом лице его с трудом можно было разобрать заплывшие глаза… Ворча, он протолкался к столу и сел.
— Ты что же, негодяй, — армию продаешь!
Купили тебя! — взвился с запинкою высокий скрежещущий голос.
— А что?
Ну — заснул, ну, и все тут, — прогудел полковник так густо, будто говорил это, сидя под бочкой.
— А то. А то, тебе говорю… А то! — голос захлебнулся.
— А то, что проспал немцев…
— Как я немцев проспал?
Я ничего не проспал…
— Где твои заставы?
Мы шли всю ночь, — ни одной заставы… Почему армия в мешке?
— Да ты что кричишь?
Кто ж их знает, откуда немцы взялись… Степь велика…
— Ты виноват, мерзавец!
— Но, но…
— Виноват!
— Не хватай!
Сразу в хате стало тихо.