Отхлынули стоявшие от стола.
Кто-то, тяжело дыша, боролся.
Взлетела рука с револьвером.
В нее вцепилось несколько рук.
Раздался выстрел.
Катя зажала уши, быстро прилегла на подушку.
С потолка посыпалась штукатурка.
И снова, уже весело, загудели голоса.
Полковник Петриченко поднялся, доставая бараньей шапкой чуть не до потолка, и с толпой молодцов важно вышел на улицу.
За окном началось движение.
Повстанцы садились на коней, вскакивали в тачанки.
Вот захлопали бичи, затрещали оси, поднялась неимоверная ругань.
Хата опустела, и тогда Катя поняла, почему до сих пор Не могла увидеть того, кто так повелительно кричал бабьим голосом. Это был маленький человек.
Он сидел у стола, спиной к Кате, положив локти на карту.
Прямые, каштанового цвета длинные волосы падали ему на узкие, как у подростка, плечи.
Черный суконный пиджак был перекрещен ремнями снаряжения, за кожаным поясом — два револьвера и шашка, ноги — в щегольских сапогах со шпорами — скрещены под стулом.
Покачивая головой, отчего жирные волосы его ползли по плечам, он торопливо писал, перо брызгало и рвало бумагу.
Осторожно со двора вошел давешний мужик, уступивший Кате постель.
Лицо у него было розовое, умильное. В волосах — сено.
Придурковато моргая, он сел на лавку, напротив пишущего человека, подсунул под себя обе руки и зачесал босой ногой ногу.
— Все в заботах, все в заботах, Нестор Иванович, а я чаял — обедать останешься.
Вчера телку резали, будто бы я так и знал, что ты заедешь…
— Некогда… Не мешай…
— Ага… (Мужик помолчал, перестал мигать.
Глаза его стали умными, тяжелыми.
Некоторое время он следил за рукой пишущего.) Значит, как же, Нестор Иванович, бой принимать не собираетесь у нас в селе?
— Как придется…
— Ну да, само собой, дело военное… А я к тому, если бой будете принимать, — надо бы насчет скотины… На хутора, что ли, ее угнать?
Длинноволосый человек бросил перо и запустил маленькую руку в волосы, перечитывая написанное.
У мужика зачесалось в бороде, зачесалось под мышками. Поскребся.
И будто сейчас только вспомнил:
— Нестор Иванович, а как же нам с мануфактурой?
Сукно ты пожертвовал, — доброе сукно.
Интендантское, в глаза кидается… Ведь шесть возов.
— Мало вам?
Не сыты?
Мало?
— Ну, что ты, — какой мало… И за это не знаем, как благодарить… Сам знаешь — сорок бойцов от села к тебе послали… Сынишка мой пошел.
«Я, говорит, батько, должен кровь пролить за крестьянское дело…» Мало будет — мы пойдем, старики возьмутся… Ты только воюй, поддержим… А вот с мануфактурой в случае чего, — ну, не дай боже, нагрянут германцы, стражники… сам знаешь, какая у них расправа, — вот как же нам: сомневаться или не сомневаться насчет боя?
Спина у длинноволосого вытянулась.
Он выдернул руку из волос, схватился за край стола.
Слышно было — задышал.
Голова его закидывалась.
Мужик осторожно стал отъезжать от него по лавке, выпростал из-под себя руки и бочком-бочком вышел из хаты.
Стул закачался, длинноволосый отшвырнул его ногой.
Катя с содроганием увидела наконец лицо этого маленького человека в черном полувоенном костюме.
Он казался переодетым монашком.
Из-под сильных надбровий, из впадин глядели на Катю карие, бешеные, пристальные глаза.
Лицо было рябоватое, с желтизной, чисто выбритое — бабье, и что-то в нем казалось недозрелым и свирепым, как у подростка.
Все, кроме глаз, старых и умных.