Еще сильнее содрогнулась бы Катя, знай, что перед ней стоит сам батько Махно.
Он рассматривал сидевшую на кровати молодую женщину, в пыльных башмаках, в помятом, еще изящном шелковом платье, в темном платочке, повязанном по-крестьянски, и, видимо, не мог угадать — что это за птица залетела в избу.
Длинную верхнюю губу его перекосило усмешкой, открывшей редко посаженные зубы.
Спросил коротко, резко: — Чья?
Катя не поняла, затрясла головой.
Усмешка сползла с его лица, и оно стало таким, что у Кати затряслись губы.
— Ты кто?
Проститутка?
Если сифилис — расстреляю.
Ну?
По-русски говорить умеешь?
Больна?
Здорова?
— Я пленная, — едва слышно проговорила Катя.
— Что умеешь?
Маникюр знаешь?
Инструменты дадим…
— Хорошо, — еще тише ответила она.
— Но разврата не заводить в армии… Поняла?
Оставайся.
Вернусь вечером после боя, — почистишь мне ногти.
Много россказней ходило в народе про батьку Махно.
Говорили, что, будучи на каторге в Акатуйской тюрьме, он много раз пытался бежать и убежал, но был накрыт в дровяном сарае и топором бился с солдатами.
Ему переломали прикладами все кости, посадили на цепь; и три года он сидел на цепи, молчал, как хорек, только день и ночь стаскивал и не мог стащить с себя железные наручники.
Там, на каторге, он подружился с анархистом Аршиновым-Мариным и стал его учеником.
Родом Нестор Махно был из Екатеринославщины, из села Гуляй-Поле, сын столяра.
Бить его начали с малых лет, когда он служил в мелочной лавке, и тогда же прозвали хорьком за злость и карие глаза.
Когда после порки он ошпарил кипятком старшего приказчика, — мальчишку выгнали.
Он подобрал себе шайку, — лазили на бахчи, в сады, хулиганили, жили вольно, покуда отец не отдал его в типографское дело.
Там будто бы его увидел анархист Волин, ставший через восемнадцать лет начальником штаба и ученой головой всего дела у Махно.
Мальчик будто бы так понравился Волину, что тот стал учить его грамоте и анархизму, отдал в школу, и Махно сделался учителем.
Но это неверно.
Махно учителем никогда не был, и вернее полагать, что и Волина он узнал лишь впоследствии, а с анархизмом познакомился через Аршинова, на каторге.
С 1903 года Махно опять начинает пошаливать в Гуляй-Поле, но уже не на бахчах и огородах, а по барским поместьям, по амбарам лавочников: то уведет коней, то очистит погреб, то напишет записку лавочнику, чтобы положил деньги под камень.
С полицией у него в то время велась странная и пьяная дружба.
Махно стали серьезно побаиваться, но мужики его не выдавали, потому что, чем ближе подходило время к революции 1905 года, тем решительнее Махно досаждал помещикам.
И когда наконец запылали усадьбы, когда крестьянство выехало распахивать барскую землю, — Махно кинулся в города на большую работу.
В начале 1906 года он напал с молодцами в Бердянске на казначейство, застрелил трех чиновников, захватил кассу, но был выдан товарищем и попал в Акатуй на каторгу…
Через двенадцать лет, освобожденный Февральской революцией, он снова появился в Гуляй-Поле, где крестьяне, не слушая двусмысленных распоряжений Временного правительства, выгнали помещиков и поделили землю.
Махно помянул о старых заслугах и был выбран товарищем председателя в волостное земство.
Он сразу взял крутую линию на «вольный крестьянский строй», на заседании местной управы объявил земцев буржуями и кадетами; разгорячась в споре, застрелил тут же, на заседании, члена управы и сам-назначил себя председателем и районным комиссаром.
Временное правительство ничего с ним поделать не могло. Через год пришли немцы. Махно пришлось бежать.
Некоторое время он колесил по России, покуда, летом восемнадцатого года, не попал в Москву, кишевшую в то время анархистами.
Здесь были и старый Аршинов, меланхолически созерцающий события революции, которыми, по непонятной ему игре судьбы, руководили большевики, и никогда в жизни не чесавший бороды и волос, могучий теоретик и столп анархии — «матери порядка» — Волин, и нетерпеливый честолюбец Барон, и Артен, и Тепер, и Яков Алый, и Краснокутский, и Глагзон, и Цинципер, и Черняк, и много других великих людей, которые никак не могли вцепиться в революцию, сидели в Москве без денег, с единственной повесткой ежедневных заседаний:
«Постановка организации и финансовые дела»… Одни из них впоследствии стали вождями махновской анархии, другие — участниками взрыва Московского комитета большевиков в Леонтьевском переулке.
Несомненно, что приезд Махно произвел впечатление на тосковавших в московских кофейнях анархистов.
Махно был человек дела, и притом решительный.
Было надумано — ехать Нестору Ивановичу в Киев и перестрелять гетмана Скоропадского и его генералов.
Вдвоем с подручным анархистом Махно перешел в Беленихине украинскую границу, обманув бдительность сидевшего там на путях страшного комиссара Саенко.
Переоделся офицером, но в Киев ехать раздумал: в нос ему ударил вольный ветер степей, и не по вкусу показалась конспиративная работа.