Немногим удалось спрятаться в кустах, в осоке на пруду.
Перебиты были дворовая челядь и стражники.
Махновские молодцы запрягли телеги и до рассвета грузили их добром и оружием.
Солнце встало над пылающей усадьбой.
На Гуляй-Поле этот смелый налет произвел сильное впечатление.
К тому времени крестьяне совсем уже приуныли под немцами, под сажеными помещиками, под скорой на расправу державной вартой.
Не доверяя мужикам, помещики отказывались сдавать землю в аренду и требовали не только урожая нынешнего лета, но и возращения зерном убытков прошлого года.
Оставалось выть по-волчьи.
Явился Махно и объявил террор.
По деревням и селам полетел слух, что нашелся батько.
Мужики спохватились.
Запылали усадьбы.
Запылали в степях скирды пшеницы.
Партизанские отряды дерзко нападали на пароходы и баржи с хлебом, вывозимым в Германию.
Волнения перекидывались на правый берег Днепра.
Австрийским и германским войскам отдан был приказ пресечь беспорядки.
Сотни карательных отрядов рассыпались по стране.
И тогда Махно первый, с небольшим, хорошо вооруженным отрядом, стал нападать на австрийские войска.
В то время армия батьки Махно была еще не велика.
Постоянное — не разбегавшееся — ядро ее состояло из двух-трех сотен отчаянных голов.
Здесь были и черноморские матросы, и фронтовики, кому по разным обстоятельствам нельзя было показаться на родной деревне, и мелкие батьки, со своими отрядами влившиеся к Махно, и люди без роду и племени, воевавшие ради удали и веселой жизни.
Тогда же к армии начали прибиваться и анархисты-одиночки, так называемые «боевики», прослышавшие про новую гайдаматчину, вольно гулявшую на конях.
Приходя пешком в махновский стан, рваные и голодные, с бомбой в одном кармане и с томом Кропоткина в другом, анархисты говорили батьке:
— Слышали мы, будто ты гениальная личность.
Гм! Посмотрим.
— Посмотрите, — отвечал батько.
— Что ж, — говорили они, — если ты действительно таков, попадешь ведь на страницы мировой истории.
Черт тебя знает, а вдруг тебе суждено стать вторым Кропоткиным.
— Возможно, — отвечал батько.
Анархисты стали ездить за батькой в обозе, пить с батькой спирт, говорить ему удивительные слова, до которых он был страшный охотник, — про историю и про славу.
И понемногу кое-кто из них начал проходить на ответственные и командные места.
И уже за каждым потащилась тачанка с добычей, взятой в боях: ящик коньяку, бочонок с золотом, мешок с одеждой.
Такими одиночками были — Чалдон, Скоропионов, Юголобов, Чередняк, Энгарец, Француз и много других.
На длительных стоянках они раздобывали целыми публичными домами веселых девиц и устраивали афинские ночи, уверяя батьку, что такой подход к половому вопросу раскрепощает быт, что же касается сифилиса — то это мелочь и вздор, когда осуществляется абсолютная свобода.
Махно называл своих анархистов ползучими гадами, не раз грозил их перестрелять, но все же терпел как людей книжных и хорошо понимающих, что такое мировая слава.
У армии не было постоянной ставки.
Номере надобности она перебрасывалась из конца в конец губернии на конях и тачанках.
Когда задумывался налет или предстоял бой, Махно слал гонцов по деревням и сам в людном месте говорил зажигательную речь, после чего его подручные кидали с тачанок в толпу штуки сукна и ситца.
В один день ядро его армии обрастало мужиками-партизанами.
Кончался бой, и добровольцы так же быстро разбредались по селам, прятали оружие и, — будто они не они, — стоя у ворот, лениво почесывались, когда мимо громыхала германская артиллерия в поисках врага.
Австрийцы и германские отряды, преследуя Махно, всегда ударяли в пустоту, и всегда в тылу у них оказывался этот вездесущий дьявол.
Партизаны, как древние кочевники, не принимали решительного боя, рассыпались с воем, свистом и пальбой на конях и тачанках и, собравшись снова там, где их не ждали, нападали невзначай.
Село опустело.
Уехал вслед армии и Махно на тройке, в тележке, покрытой ковром.
Был уже полдень.
Толстая заплаканная девка, в высоко подогнутой юбке, мела хату полынным веником.
Хозяин сидел у открытого окошечка и, поглядывая на холмы, куда ушли пешие и конные и где сейчас мирно вертелись две мельницы, тяжело вздыхал: видимо, его не успокоила давешняя беседа с Махно.
Катя ходила к колодцу, помылась, привела себя в порядок.
Хозяин позвал ее завтракать, — она скушала две галушки, выпила молока.
И теперь, окончательно не зная, что делать, чего ждать, — сидела у другого окна.