Одни указывали на то, что если разбойники нагонят их в открытой степи, то, безусловно, всех уничтожат.
Другие — что в побеге есть все-таки доля спасения.
Третьи, уверенные в победе немцев, настаивали — ждать конца сражения.
Когда опять загрохотало за холмами, все примолкли и, мучительно морщась, глядели туда, где ничего не было видно, только лениво вертелись крылья мельниц.
Обручев произнес четкую речь, в которой сгруппировал все противоречия.
Обе дамы смотрели ему в рот, как проповеднику.
Ничего не решив, пассажиры продолжали стоять среди кур и воробьев на пустынной улице, где ни одна душа не задумается пожалеть своего же, русского… Какое там!..
Вон простоволосая баба выглянула в окошко, зевнула, отвернулась.
Вышел из-за угла хаты сердитый мужик распояской, поглядел мимо, поднял кусок глины, изо всей силы бросил в чужого кабана.
И так же равнодушно плавающие над селом коршуны поглядывали на ограбленных, никому здесь не нужных горожан.
За холмом поднялось облачко пыли.
От мельниц поскакал и скрылся верховой.
Кое-кто из пассажиров предложил вернуться назад в волостное управление, где все провели эту ночь.
Обе дамы ушли первыми. Когда из-за холмов появились мчавшие во весь дух тройки, — ушли и остальные.
На улице остались Катя и учитель физики, мужественно скрестивший руки под плащом.
Троек было всего четыре или пять.
Они обогнули озеро и появились в селе.
Везли раненых.
Передняя остановилась у окон хаты.
Правивший конями рослый партизан в расстегнутом кожухе крикнул:
— Надежда, твоего привезли.
Из хаты выбежала баба, срывая с себя фартук, заголосила низким голосом, припала к тачанке.
С нее слез до зелени бледный парень, обхватил бабу за шею, уронив голову, сгибаясь поплелся в хату.
Тройка подъехала к другому двору, откуда выскочили три пестро разодетые девки.
— Берите, лебеди, своего — легко раненный, — весело крикнул им возница.
После этого он повернул тройку шагом, посматривая, куда бы завезти последнего раненого.
В тачанке сидел с зажмуренными глазами Мишка Соломин, голова его была обвязана окровавленными лохмотьями рубашки, зубы стиснуты.
Вдруг возница остановил коней:
— Тпру… Батюшки, никак, вы!
Екатерина Дмитриевна?..
Этого Катя никак уж здесь не ждала.
Задохнулась от волнения, побежала к тачанке.
В ней стоял, — широко раздвинув ноги, уперев одну руку в бок, в другой держа ременные вожжи, — Алексей Красильников.
На щеках его кудрявилась борода, светлые глаза глядели весело.
На поясе — гранаты, пулеметная лента поверх кожуха, за плечами кавалерийская винтовка.
— Екатерина Дмитриевна… Как же вы к нам попали?
Вы в чьей хате?
Энтой?
У Митрофана? — мой троюродный брат, тоже Красильников.
Вот, глядите: Мишку жалко, — полголовы шрапнелью разворотило…
Катя шла рядом с тачанкой.
Алексей был весь еще горячий, пьяный после боя.
Блестел глазами, зубами, улыбкой:
— Германцев вчистую искрошили… Вот дурни… Три раза напарывались на наши пулеметы.
Лежат, голубчики, по всему полю… Батьке теперь есть во что армию одеть… Тпр-рру… Митрофан!
Вылезай из берлоги… Принимай раненого героя… А вы вот что, Екатерина Дмитриевна, от этого дома не отбивайтесь.
У нас здесь нехорошо…
На колокольне ударил малиновый звон. Захлопали калитки по селу, раскрылись ставни, на улицу побежали женщины, вышли осторожные мужики, взялось непонятно откуда великое множество народа; с песнями и говором пошли на шлях — встречать победоносную махновскую армию.
Алексей Красильников вместе с Катей отнес полумертвого Мишку на Митрофанов двор, положил его в холодке, в летней клети, на кровать Александры.
Катя занялась перевязкой, с трудом отодрала от волос заскорузлое от крови тряпье.