Рощин молча взглянул на ерническое, широкое, мокрое, самодовольно ухмыляющееся лицо доктора и подошел к окошку.
Там за сплошной пеленой бурана шли бесчисленные толпы — в обнимку, кучами, крича и смеясь: шинели, шинели, полушубки, бабы, мальчишки, — валила серая, коренная Русь.
Откуда взялось их столько?
Серебряный затылок Рощина, напряженный и недоумевающий, ушел в плечи.
Катя щекой коснулась его плеча.
За высоким окном проходила не понятная ей жизнь.
— Смотри, Вадим, — сказала она, — какие радостные лица… Неужели это конец войне?
Не верится, — какое счастье…
Рощин отстранился от нее, сжал за спиной руки, разрез рта его был жесток.
— Рано обрадовались…
В небольшой сводчатой комнате сидело за столом пять человек — в помятых пиджаках, в солдатских суконных рубахах.
Их лица были темны от бессонницы.
На прожженном сукне, покрывавшем стол, среди бумаг, окурков и кусков хлеба, стояли чайные стаканы и телефонные аппараты.
Иногда дверь отворялась в длинный, гудящий народом коридор, входил широкоплечий, в ременном снаряжении, военный, приносил бумаги для подписи.
Председательствующий, пятый за столом, небольшого роста человек, в сером куцем пиджаке, сидел в кресле, слишком высоком по его росту, и, казалось, дремал.
Левая рука его лежала на лбу, прикрывая глаза и нос; был виден только прямой рот с жесткими усиками и небритая щека с двигающимся мускулом.
Только тот, кто близко знал его, мог заметить, что в щель между пальцами, устало прикрывшими лицо его, глядит острый, лукавый глаз на докладчика, отмечает игру лиц собеседников.
Почти непрерывно звонили телефоны.
Тот же широкоплечий в ремнях снимал трубки, говорил вполголоса, отрывисто:
«Совнарком.
Совещание.
Нельзя…» Время от времени кто-то наваливался на дверь из коридора, крутилась медная ручка.
За окнами бушевал ветер со взморья, бил в стекла крупой и дождем.
Докладчик кончил.
Сидящие — кто опустил голову, кто обхватил ее руками.
Председательствующий передвинул ладонь выше на голый череп и написал записочку, подчеркнув одно слово три раза, так что перо вонзилось в бумагу.
Перебросил записочку третьему слева, худощавому, с черными усами, со стоячими волосами.
Третий слева прочел, усмехнулся в усы, написал на той же записке ответ…
Председательствующий не спеша, глядя на окно, где бушевала метель, изорвал записочку в мелкие клочки.
— Армии нет, продовольствия нет, докладчик прав, мы мечемся в пустоте, — проговорил он глуховатым голосом.
— Немцы наступают и будут наступать.
Докладчик прав…
— Но это конец? Какой же выход? Капитулировать? Уходить в подполье? — перебили голоса.
— Какой выход? (Он сощурился.) Драться.
Драться жестоко.
Разбить немцев.
А если сейчас не разобьем, — отступим в Москву.
Немцы возьмут Москву, — отступив на Урал.
Создадим Урало-Кузнецкую республику.
Там — уголь, железо и боевой пролетариат.
Эвакуируем туда питерских рабочих.
Разлюбезное дело.
А придет нужда — будем отступать хоть до Камчатки.
Одно, одно надо помнить: сохранить цвет рабочего класса, не дать его вырезать.
И мы снова займем Москву и Питер… На Западе еще двадцать раз переменится… Вешать носы, хвататься за голову — не большевистское это дело…
С неожиданной живостью он вскочил с высокого кресла, побежал, — руки в карманах, — к дубовым дверям, распахнул половинку.
Из коридора, из густых испарений и тусклого света придвинулись к нему усатые, худые, морщинистые лица, горящие глаза питерских рабочих… Он поднял большую руку, запачканную чернилами:
— Товарищи, социалистическое отечество в опасности!..
2
В начале зимы на узловых станциях южнорусских дорог сталкивались два человеческих потока.