Катя сказала, глядя на свесившуюся из-за плетня тяжелую ветвь черешни:
— Алексей Иванович, посоветуйте мне, что делать?
Жить ведь нужно… — Сказала и испугалась, — слова улетели в пустоту.
Алексей ответил не сразу:
— Что делать?
Ну, вопрос самый господский.
Это как же так? Образованная женщина, умеете на разных иностранных языках, красавица, и спрашиваете у мужика — что делать?
Лицо у него стало презрительным.
Он тихо побрякивал гранатами, висевшими у пояса.
Катя поджалась.
Он сказал: — В городе дела для вас найдутся.
Можно в кабак — петь, танцевать, можно — кокоткой, можно и в канцелярию — на машинке.
Не пропадете.
Катя опустила голову, — чувствовала, что он смотрит на нее, и от этого взгляда не могла поднять головы.
И, как и тогда с Мишкой, она внезапно поняла, почему взгляд Алексея так зло уперся ей в темя.
Не такое теперь было время, чтобы прощать, миловать.
Не свой, — значило — враг.
Спросила, как ей жить.
Спросила у бойца, еще горячего от скачки, от свиста пуль, от хмеля победы… Как жить?
И Кате диким показался этот вопрос.
Спросить — с каким другом, за какую волю лететь по степи в тачанке? — вот тут бы добром сверкнули его глаза…
Катя поняла и пустилась на хитрость, как маленький зверек.
За эти сутки в первый раз попыталась защищаться:
— Плохо вы меня поняли, Алексей Иванович.
Не моя вина, что меня гоняет, как сухой лист по земле.
Что мне любить?
Чем мне дорожить?
Не научили меня, так и не спрашивайте.
Научите сначала. (Он перестал постукивать гранатами, значит — насторожился, прислушался.) Вадим Петрович против моей воли ушел в белую армию.
Я не хотела этого.
И он мне бросил упрек, что у меня нет ненависти… Я все вижу, все понимаю, Алексей Иванович, но я — в сторонке… Это ужасно.
В этом вся моя мука… Вот почему я вас спросила, что мне делать, как жить…
Она помолчала и потом открыто, ясно взглянула в глаза Алексею Ивановичу.
Он моргнул.
Лицо стало простоватым, растерянным, точно его здорово провели.
Рука полезла в затылок, заскребла.
— Это — драма, это вы правильно, — сказал он, морща нос.
— У нас — просто.
Брат убил у меня во дворе германца, хату подожгли и — ушли.
Куда?
К атаману, А вы, интеллигенция… Действительно…
Катина хитрость удалась.
Алексей Иванович, видимо, намеревался тут же разрешить проклятый вопрос: за какую правду бороться таким, как Катя, — безземельным и безлошадным.
Это было бесплодное занятие у плетня под черешней, на которую глядела Катя.
Ей захотелось сорвать две, висевшие сережкой, черные ягоды, но она продолжала тихо стоять перед Красильниковым, только в больших глазах ее, озаренных небом, мелькали искорки юмора.
— Если мы, мужики, вас, городских, кормим, — значит, вам нужно стоять за нас, — сказал Алексей Иванович, усиливая впечатление решительным жестом.
— Мы, крестьянство, против немцев, против белых, против коммунистов, но за сельские вольные Советы.
Понятно?
Она кивнула.
Он продолжал говорить. Тогда она поднялась на цыпочки и левой рукой, так как на правой было разорвано под мышкой, сорвала две ягоды: одну положила в рот, другую стала крутить за хвостик.