— Быть бы мне деревенской — все бы стало ясно, — сказала она и выплюнула косточку.
— Сколько раз слышала: родина, Россия, народ, а что это такое, — вот вижу в первый раз.
— Она съела вторую ягоду, оглядывая Алексея Ивановича, его золотистую на свету бородку, раскинутый на груди кожух, крепкие ноги, страшное вооружение.
— Народ, народ, — проговорил он, все больше смущаясь, — невидаль, конечно, небольшая… Но своего не отдадим.
— Он крепко схватился за кол, торчавший из плетня, пробовал — прочен ли.
— Жестоко будем воевать хоть со всем светом… Вам, Екатерина Дмитриевна, не меня — наших бы анархистов послушать, они мастера говорить… Только уж… (Брови его шевельнулись, глаза пытливо скользнули по Кате.) Беда с ними — ерники неудержимые, алкоголики… Пожалуй, что вас не стоит им и показывать…
— Пустяки, — сказала Катя.
— То есть как пустяки?
— Так, я не маленькая, с этим ко мне не сунешься.
— Это вы хорошо говорите…
У Кати дрогнул подбородок, улыбаясь, потянулась опять к черешневой ветке.
Чувствовала, как все тело пронизывает, ласкает солнечный зной.
И это был сон наяву.
— Все-таки, — сказала она, — что же я могла бы у вас делать, как вы думаете, Алексей Иванович?
— По просветительной части… У батьки заводится политотдел… Говорят, газету свою хочет завести.
— Ну, а вы?
— Я-то?.. (Он опять взялся за кол, тряхнул плетень.) Я простой боец, возничий на пулеметной тачанке, мое место — в бою… Вы, Екатерина Дмитриевна, сначала пообсмотритесь, сразу, конечно, не решайте.
Я вас сведу с невесткой, братаниной женой Матреной.
Мы вас, что ли, в семью примем…
— А батько Махно приказал мне прийти вечером ногти ему чистить.
— Что?!
— Алексей сразу схватился обеими руками за пояс под кожаном, даже нос у него заострился.
— Ногти?..
А вы что ему ответили?
— Ответила, что я — пленная, — спокойно сказала Катя.
— Ладно.
Пошлет за вами — идите.
Но только я там буду…
С крыльца в эту минуту, трепля фартуком, сбежала толстая Александра.
— Едут, едут! — закричала она, кидаясь отворять ворота.
Издалека были слышны крики «ура», отдельные выстрелы, топот коней.
Возвращался батько с армией.
Катя и Алексей вышли на улицу.
Туча пыли поднималась над шляхом.
На буграх, мимо мельниц, мчались всадники, тройки.
Головная часть армии входила в село.
Кругом крутились мальчишки, бежали девки.
Мокрые, вспененные лошади раздували боками.
Махновцы стояли на телегах, в пыли, в поту, с заломленными шапками.
В тачанке с развевающимися краями персидского ковра ехал Махно.
Он, подбоченясь и держа у бедра баранью шапку, сидел на снарядном ящике.
Бледное лицо его застыло в напряжении, запекшиеся губы были сжаты.
За ним во второй телеге ехали шесть человек, городского вида — в пиджаках, в мягких шляпах, в соломенных фуражечках, все с длинными волосами, с бородками, в очках: анархисты из штаба и политотдела.
8
Пять месяцев Даша Телегина прожила одна в опустевших комнатах.
Иван Ильич, уезжая на фронт, оставил ей тысячу рублей, но этих денег хватило ненадолго.
По счастью, в квартиру ниже этажом, откуда еще в январе бежал с семьей важный петербургский сановник, вселился бойкий иностранец Матте, скупавший картины, мебель и всякую всячину.
Даша продала ему двуспальную постель, несколько гравюр, фарфоровые безделушки.
Она равнодушно расставалась с вещами, хранившими в себе, как старый запах, отболевшие воспоминания.
С прошлым все, все было покончено.