Наутро достала из сундука, из нафталина, платье, сшитое к свадьбе, и начала его переделывать.
Как и вчера, летали ласточки, светило бледное солнце.
В тишине далеко раздавались редкие удары, иногда — треск, тяжело что-то падало на мостовую: должно быть, в переулке ломали деревянный дом.
Даша не торопясь шила.
Наперсток все соскальзывал у нее с похудевшего пальца, один раз чуть не упал за окно.
Вспомнилось, как с этим наперстком она сидела на сундуке в прихожей у сестры, ела мармелад с хлебом.
Это было в четырнадцатом году.
Катя поссорилась с мужем и уезжала в Париж.
На ней была маленькая шапочка с трогательно-независимым перышком.
Уже в дверях она обернулась, увидела Дашу на сундуке, спохватилась.
«Данюша, едем со мной…» Даша не поехала.
А теперь… Перенестись в Париж… Даша знала его по Катиным письмам: голубой, шелковый, пахнущий, как коробочка из-под духов… Она шила и вздыхала от волнения.
Уехать!..
Говорят, поездов нет, за границу не выпускают… Пробраться бы пешком, идти с котомкой через леса, горы, поля, синие реки, из страны в страну, в дивный, изящный город…
У нее закапали слезы.
Какие глупости, ах, какие глупости!
Повсюду война.
Немцы стреляют в Париж из огромной пушки.
Размечталась!
Разве справедливо — не давать человеку жить спокойно и радостно…
«Что я сделала им?..»
Наперсток закатился под кресло, солнце расплылось сквозь слезы, с пустынным свистом носились ласточки: этим-то хоть бы что, — были бы мухи и комары…
«А я уйду все-таки, уйду!» — плакала Даша…
Затем в прихожей послышалось несколько редких и настойчивых ударов в дверь.
Даша положила иголку и ножницы на подоконник, вытерла глаза скомканным шитьем, бросила его в кресло и пошла спросить — кто стучит…
— Здесь живет Дарья Дмитриевна Телегина?..
Даша вместо ответа нагнулась к замочной скважине.
С той стороны тоже нагнулись, и в скважину осторожный голос проговорил:
— Ей письмо из Ростова…
Даша сейчас же открыла дверь.
Вошел неизвестный в измятой солдатской шинели, в драном картузишке.
Даша струсила, отступила, протянув руки.
Он поспешно сказал:
— Ради бога, ради бога… Дарья Дмитриевна, вы меня не узнаете?..
— Нет, нет…
— Куличек, Никанор Юрьевич… помощник присяжного поверенного.
Помните Сестрорецк?
Даша опустила руки, вглядываясь в остроносое, давно не бритое, худое лицо.
Морщинки у глаз, внимательных и быстрых, говорили о привычной осторожности, неправильный рот — о решительности и жестокости.
Он был похож на зверька, высматривающего опасность.
— Неужели забыли, Дарья Дмитриевна… Был тогда помощником у Николая Ивановича Смоковникова, покойного мужа вашей сестры… Был в вас влюблен, вы меня тогда еще здорово отшили… Вспоминаете?
— Он вдруг улыбнулся как-то по-позабытому, по-«довоенному», простодушно, и Даша все вспомнила: плоский песчаный берег, солнечную мглу над теплым и ленивым заливом, себя — «недотрогу», девичий бант на платье, влюбленного Куличка, которого она от всей своей высокомерной девственности презирала… Запах высоких сосен, день и ночь важно шумящих на песчаных дюнах…
— Вы очень изменились, — задрожавшим голосом сказала Даша и протянула ему руку.
Куличек ловко подхватил ее, поцеловал.
Несмотря на шинелишку, сразу было видно, что эти годы служил в кавалерии.
— Разрешите передать письмо.
Разрешите пройти куда-нибудь снять сапог… Оно, разрешите, у меня в портянке.
— Он многозначительно взглянул и прошел за Дашей в пустую комнату, где сел на пол и, морщась, принялся стаскивать грязный сапог.
Письмо было от Кати, то самое, которое она передала в Ростове подполковнику Тетькину.
С первых же строк Даша вскрикнула, схватилась за горло… Вадим убит!..