Он справился — кто приходил без него.
Даша подробно передала.
Он оскалился:
— Подлецы!
За авансами приходили!.. Гвардия!
Дворянскую задницу лень отодрать от кресла, желают, чтобы немцы их пришли освободить: пожалуйте, ваши сиятельства, только что повесили большевиков, все в порядке… Возмутительно, возмутительно… Из двухсоттысячного офицерского корпуса нашлось истинных героев духа — три тысячи у Дроздовского, тысяч восемь у Деникина и у нас, в «Союзе защиты родины», пять тысяч.
И это все… А где остальные?
Продали душу и совесть Красной Армии… Другие варят гуталин, торгуют папиросами… Почти весь главный штаб у большевиков… Позор!..
Он наелся муки с солью, выпил кипятку и ушел спать.
Рано поутру он разбудил Дашу.
Когда, наскоро одевшись, она пришла в столовую, Куличек, гримасничая, бегал около стола.
— Ну, вот вы? — нетерпеливо крикнул он Даше.
— Вы могли бы рискнуть, пожертвовать многим, испытать тысячи неудобств?..
— Да, — сказала Даша.
— Здесь я никому не доверяю… Получены тревожные вести… Нужно ехать в Москву.
Поедете?
Даша только заморгала, подняла брови… Куличек подскочил, усадил ее у стола, сел вплотную, касаясь ее коленками, и стал объяснять, кого нужно повидать в Москве и что на словах передать о петроградской организаций.
Говоря все это с медленной яростью, он вдалбливал Даше в память слова.
Заставил ее повторить.
Она покорно повторила.
— «Великолепно!
Умница! Нам именно таких и надо. — Он вскочил, шибко потирая руки.
— Теперь, как быть с вашей квартирой?
Вы скажете в домовом комитете, что на неделю уезжаете в Лугу.
Я здесь останусь еще несколько дней и затем ключ передам председателю… Хорошо?
Ото всей этой стремительности у Даши кружилась голова.
С изумлением чувствовала, что, не сопротивляясь, поедет куда угодно и сделает все, что велят… Когда Куличек помянул о квартире, Даша оглянулась на буфет птичьего глаза:
«Безобразный, унылый буфет, как гроб…» Вспомнились ласточки, заманивавшие в синий простор.
И ей представилось: счастье улететь в дикую, широкую жизнь из этой пыльной клетки…
— Что квартира? — сказала она.
— Может быть, я и не вернусь.
Делайте, как хотите.
Один из тех, кто приходил в отсутствии Куличка, — длинный, с длинным лицом и висячими усами, любезный человек, — усадил Дашу в жесткий вагон, где были выбиты все стекла.
Нагнувшись, пробасил в ухо:
«Ваша услуга не будет забыта», — и исчез в толпе.
Перед отколом мимо поезда побежали какие-то люди, с узлами в зубах полезли в окна.
В вагоне стало совсем тесно.
Залезали на места для чемоданов, заползали под койки и там чиркали спичками, с полным удовольствием дымили махоркой.
Поезд медленно тащился мимо туманных болот с погасшими трубами заводов, мимо заплесневелых прудов.
Проплыла за солнечным светом вдали Пулковская высота, где забытые всеми на свете, премудрые астрономы и сам семидесятилетний Глазенап продолжали исчислять количество звезд во вселенной.
Побежали сосновые поросли, сосны, дачи.
На остановках никого больше не пускали в вагон, — выставили вооруженную охрану.
Теперь было хоть и шумно, но мирно.
Даша сидела, тесно сжатая между двумя фронтовиками. Сверху, с полки, свешивалась веселая голова, поминутно ввязываясь в разговор.
— Ну, и что же? — спрашивали на полке, давясь со смеха.
— Ну, и как же вы?
Напротив Даши, между озабоченных и молчаливых женщин, сидел одноглазый, худой, с висячими усами и щетинистым подбородком крестьянин в соломенной шляпе, Рубашка его, сшитая из мешка, была завязана на шее тесемочкой.
На поясе висели расческа и огрызок чернильного карандаша, за пазухой лежали какие-то бумаги.
Даша не следила в первое время за разговором.
Но то, что рассказывал одноглазый, было, видимо, очень занимательно.