Понемногу со всех лавок повернулись к нему головы, в вагоне стало тише.
Фронтовик с винтовкой сказал уверенно:
— Ну да, я вас понял, вы, словом, — партизане, махновцы.
Одноглазый несколько помолчал, хитро улыбаясь в усы:
— Слыхали вы, братишечки, да не тот звон.
— Проведя ребром заскорузлой руки под усами, он согнал усмешку и сказал с некоторой даже торжественностью: — Это организация кулацкая.
Махно… Оперирует он в Екатеринославщине.
Там, что ни двор, — то полсотни десятин.
А мы — другая статья.
Мы красные партизане…
— Ну, и что же вы? — спросила веселая голова.
— Район наших действий Черниговщина, по-русскому — Черниговская губерния, и северные волости Нежинщины. Понятно?
И мы — коммунисты.
Для нас, что немец, что пан помещик, что гетманские гайдамаки, что свой деревенский кулак — одна каша… Выходит, поэтому — мешать нас с махновцами нельзя.
Понятно?
— Ну да, поняли, не дураки, ты дальше-то рассказывай.
— А дальше рассказывать так… После этого сражения с немцами мы пали духом.
Отступили в Кошелевские леса, забрались в такие заросли, где одни волки водились.
Отдохнули немного.
Стали к нам сбегаться людишки из соседних деревень.
Жить, говорят, нельзя.
Немцы серьезно взялись очищать округу от партизан.
А в подмогу немцам — гайдамаки: что ни день, влетают в село, и по доносам кулаков — порка.
От этих рассказов наших ребят такая злоба разбирала — дышать печем.
А к этому времени подошел еще один отряд. Собралась в лесу целая армия, человек триста пятьдесят.
Выбрали начальника группы, — веркиевского партизана прапорщика Голту.
Стали думать, в каком направлении развить дальнейшие операции, и решили взять под наблюдение Десну, а по Десне перевозилось к немцам военное снаряжение.
Пошли.
Выбрали местечки, где пароходы проходили у самого берега.
Засели…
— Ух ты, ну и как же? — спросила голова с полки.
— А вот так же. Подходит пароход.
«Стой!» — раздается в передней цепи.
Капитан не исполнил приказания, — залп.
Пароход, натурально, — к берегу.
Мы сейчас же на палубу; поставили часовых, — и проверка документов.
— Как полагается, — сказал фронтовик.
— На пароходе груз — седла и сбруя.
Везут их два полковника, один — совсем ветхий, другой — бравый, молодой.
Кроме того, груз медикаментов.
А это нам и нужно.
Стою на палубе, проверяю документы; смотрю, подходят коммунисты Петр и Иван Петровские, из Бородянщины.
Я сразу догадался, не подал виду, что с ними знаком.
Обошелся официально, строго:
«Ваши документы…» Петровский подает мне паспорт и с ним записку на папиросной бумаге:
«Товарищ Пьявка, я уезжаю с братом из Чернигова, еду в Россию, и прошу вас, — ведите себя по отношению к нам беспощадно, чтобы не обратить внимания окружающих, потому что вокруг — шпики…» Хорошо… Проверив документы, разгрузили сбрую, седла, аптеку, а также пятнадцать ящиков вина для подкрепления наших раненых.
Надо отдать справедливость пароходному врачу: вел себя геройски.
«Не могу, кричит, отдать аптеки, это противоречит всем законам и, между прочим, международному трактату».
Наш ответ был короткий:
«У нас у самих раненые, — значит, не международные, а человеческие трактаты требуют: давай аптеку!..»