Арестовали десять человек офицеров, сняли их на берег, а пароход отпустили.
Тут же на берегу старый полковник стал плакать, проситься, чтобы не убивали, припомнил свои военные заслуги.
Ну, мы подумали: «Куда его трогать, он и так сам скоро помрет».
Отпустили под давлением великодушия. Он и мотанул в лес…
Голова на полке залилась радостным хохотом.
Кривой подождал, когда отсмеются.
— Другой, чиновник воинского начальника, произвел на нас хорошее впечатление, бойко отвечал на все вопросы, вел себя непринужденно, мы его тоже отпустили… Остальных увели в лес… Там расстреляли за то, что никто из них не хотел говорить…
Даша глядела, не дыша, на кривого.
Лицо его было спокойное, горько-морщинистое.
Единственный глаз, видавший виды, сизый, с мелким зрачком, задумчиво следил за бегущими соснами.
Спустя некоторое время кривой продолжал рассказ:
— Недолго пришлось посидеть на Десне — немцы нас обошли, и мы отступили на Дроздовские леса.
Трофеи раздали крестьянам; вина, правда, пропустили по кружке, но остальное отдали в больницу.
Левее нас в это время орудовал Крапивянский с крупным отрядом, правее — Маруня.
Нашей соединенной задачей было — подобраться к Чернигову, захватить его с налета.
Была бы у нас хорошая связь между отрядами… Связи настоящей не было, — и мы опоздали.
Немцы что ни день гонят войска, артиллерию, кавалерию.
Очень им досадило наше существование.
Только они уйдут, скажем, из села, — в селе сейчас же организуется ревком, — и парочку кулаков — на осину… Тут меня послали в отряд Маруни за деньгами, — нужны были до зарезу… За продукты мы уплачивали населению наличностью, мародерство у нас запрещалось под страхом смертной казни.
Сел я на дрожки, поехал в Кошелевские леса.
Здесь мы с Маруней поговорили о своих делах, получил я от него тысячу рублей керенками, еду обратно… Около деревни Жуковки, — только я в лощину спустился, — налетают на меня двое верховых, дозорные жуковского ревкома.
«Куда ты — немцы!..» —
«Где?» —
«Да уж к Жуковке подходят».
Я — назад… Лошадь — в кусты, слез с дрожек… Стали мы обсуждать — что делать?
О массовом сопротивлении немцам не могло быть и речи.
Их — целая колонна двигалась при артиллерии…
— Втроем против колонны — тяжело, — сказал фронтовик.
— То-то, что тяжело.
И решили мы попугать только немцев.
Поползли под прикрытием ржи.
Видим: так вот — Жуковка, а отсюда, из лесочка, выходит колонна, человек двести, две пушки и обоз, и ближе к нам — конный разъезд.
Видно, слава про партизан хорошо прогремела, что даже артиллерию на нас послали.
Залегли мы в огородах.
Настроение превосходное — заранее смеемся.
Вот уже разъезд в пятидесяти шагах. Я командую:
«Батальон — пли!»
Залп, другой… Одна лошадь кувырком, немец полез в крапиву.
А мы — пли!
Затворами стучим, шум, грохот…
У головы на полке даже глаза запрыгали — зажал рукой рот, чтобы не заржать, не пропустить слова.
Фронтовик довольно усмехался.
— Разъезд ускакал к колонне, немцы сейчас же развернулись, выслали цепи, пошли в наступление по всей форме.
Орудия — долой с передков, да как ахнут из трехдюймовок по огородам, а там бабы перекапывали картошку… Взрыв, земля кверху.
Бабы наши… (Кривой ногтем сдвинул шляпу на ухо, не мог — усмехнулся. Голова на полке прыснула.) Бабы наши с огородов — как куры, кто куда… А немцы беглым шагом подходят к селу… Тут я говорю:
«Ребята, пошутили, давай тягу».
Поползли мы опять через рожь — в овраг, я сел на дрожки и без приключений уехал в Дроздовский лес.
Жуковцы потом рассказывали: «Подошли, говорят, немцы, к огородам, к самым плетням, да как крикнут: „Ура“… А за плетнями — нет никого.
Те, кто это видел, со смеху, говорят, легли.
Немцы Жуковку заняли, ни ревкомцев, ни партизан там не нашли, объявили село на военном положении.