"Я, говорит, известно какая".
До сих пор про это сама утверждает.
Она все это мне сама так прямо в лицо и говорила.
Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, - вот каково она меня почитает, это тоже заметь!
- Да как же она от тебя ко мне бежала, а… от меня…
- А от тебя ко мне!
Хе!
Да мало ли что войдет ей вдруг в голову!
Она вся точно в лихорадке теперь.
То мне кричит: "за тебя как в воду иду.
Скорей свадьбу!"
Сама торопит, день назначает, а станет подходить время - испужается, али мысли другие пойдут - бог знает, ведь ты видел же: плачет, смеется, в лихорадке бьется.
Да что тут чудного, что она и от тебя убежала?
Она от тебя и убежала тогда, потому что сама спохватилась, как тебя сильно любит.
Ей не под силу у тебя стало.
Ты, вот, сказал давеча, что я ее тогда в Москве разыскал; не правда - сама ко мне от тебя прибежала: "назначь день, говорит, я готова!
Шампанского давай!
К цыганкам едем!" кричит!..
Да не было бы меня, она давно бы уж в воду кинулась; верно говорю.
Потому и не кидается, что я, может, еще страшнее воды.
Со зла и идет за меня… коли выйдет так уж верно говорю, что со зла выйдет.
- Да как же ты… как же ты… - вскричал князь и не докончил.
Он с ужасом смотрел на Рогожина.
- Что же ты не доканчиваешь, - прибавил тот, осклабившись, - а хочешь скажу, что ты вот в эту самую минуту про себя рассуждаешь: "ну, как же ей теперь за ним быть?
Как ее к тому допустить?"
Известно, что думаешь…
- Я не за тем сюда ехал, Парфен, говорю тебе, не та у меня в уме было…
- Это может, что не за тем, и не то в уме было, а только теперь оно уж наверно стало за тем, хе-хе!
Ну, довольно!
Что ты так опрокинулся?
Да неужто ты и впрямь того не знал?
Дивишь ты меня!
- все это ревность, Парфен, все это болезнь, все это ты безмерно преувеличил… - пробормотал князь в чрезвычайном волнении: - чего ты?
- Оставь, - проговорил Парфен и быстро вырвал из рук князя ножик, который тот взял со стола, подле книги, и положил его опять на прежнее место.
- Я как будто знал, когда вќезжал в Петербург, как будто предчувствовал… - продолжал князь: - не хотел я ехать сюда!
Я хотел все это здешнее забыть, из сердца прочь вырвать!
Ну, прощай… Да что ты!
Говоря, князь в рассеянности опять-было захватил в руки со стола тот же ножик, и опять Рогожин его вынул у него из рук и бросил на стол.
Это был довольно простой формы ножик, с оленьим черенком, нескладной, с лезвием вершка в три с половиной, соответственной ширины.
Видя, что князь обращает особенное внимание на то, что у него два раза вырывают из рук этот нож. Рогожин с злобною досадой схватил его, заложил в книгу и швырнул книгу на другой стол.
- Ты листы, что ли, им разрезаешь? - спросил князь, но как-то рассеянно, все еще как бы под давлением сильной задумчивости.
- Да, листы…
- Это ведь садовый нож?
- Да, садовый.
Разве садовым нельзя разрезать листы?
- Да он… совсем новый.
- Ну, что ж что новый?
Разве я не могу сейчас купить новый нож? - в каком-то исступлении вскричал наконец Рогожин, раздражавшийся с каждым словом.
Князь вздрогнул и пристально поглядел на Рогожина.
- Эк ведь мы! - засмеялся он вдруг, совершенно опомнившись.