- Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.
- Поменяться крестами хочешь?
Изволь, Парфен, коли так, я рад; побратаемся!
Князь снял свой оловянный крест, Парфен свой золотой, и поменялись.
Парфен молчал.
С тяжелым удивлением заметил князь, что прежняя недоверчивость, прежняя горькая и почти насмешливая улыбка все еще как бы не оставляла лица его названного брата, по крайней мере, мгновениями сильно выказывалась.
Молча взял, наконец, Рогожин руку князя и некоторое время стоял, как бы не решаясь на что-то; наконец, вдруг потянул его за собой, проговорив едва слышным голосом: "пойдем".
Перешли чрез площадку первого этажа и позвонили у двери, противоположной той, из которой они вышли.
Им отворили скоро.
Старенькая женщина, вся сгорбленная и в черном, повязанная платочком, молча и низко поклонилась Рогожину; тот что-то наскоро спросил ее и, не останавливаясь за ответом, повел князя далее через комнаты.
Опять пошли темные комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и сурово меблированные старинною мебелью в белых, чистых чехлах.
Не докладываясь, Рогожин прямо ввел князя в одну небольшую комнату, похожую на гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой, из красного дерева, с двумя дверьми по бокам, за которою, вероятно, была спальня.
В углу гостиной, у печки, в креслах, сидела маленькая старушка, еще с виду не то чтоб очень старая, даже с довольно здоровым, приятным и круглым лицом, но уже совершенно седая и (с первого взгляда заключить было можно) впавшая в совершенное детство.
Она была в черном шерстяном платье, с черным большим платком на шее, в белом чистом чепце с черными лентами.
Ноги ее упирались в скамеечку.
Подле нее находилась другая чистенькая старушка, постарше ее, тоже в трауре и тоже в белом чепце, должно быть, какая-нибудь приживалка, и молча вязала чулок.
Обе они, должно быть, все время молчали.
Первая старушка, завидев Рогожина и князя, улыбнулась им и несколько раз ласково наклонила в знак удовольствия голову.
- Матушка, - сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, - вот мой большой друг, князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за родного брата в Москве одно время был, много для меня сделал.
Благослови его, матушка, как бы ты родного сына благословила.
Постой, старушка, вот так, дай я сложу тебе руку…
Но старушка, прежде чем Парфен успел взяться, подняла свою правую руку, сложила пальцы в три перста и три раза набожно перекрестила князя.
Затем еще раз ласково и нежно кивнула ему головой.
- Ну, пойдем, Лев Николаевич, - сказал Парфен, - я только за этим тебя и приводил…
Когда опять вышли на лестницу, он прибавил:
- Вот она ничего ведь не понимает, что говорят, и ничего не поняла моих слов, а тебя благословила; значит, сама пожелала… Ну, прощай, и мне, и тебе пора.
И он отворил свою дверь.
- Да дай же я хоть обниму тебя на прощанье, странный ты человек! - вскричал князь, с нежным упреком смотря на него, и хотел его обнять.
Но Парфен едва только поднял свои руки, как тотчас же опять опустил их.
Он не решался; он отвертывался, чтобы не глядеть на князя.
Он не хотел его обнимать.
- Небось!
Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу! - невнятно пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись.
Но вдруг все лицо его преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись.
Он поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил:
- Так бери же ее, коли судьба!
Твоя!
Уступаю!..
Помни Рогожина!
И бросив князя, не глядя на него, поспешно вошел к себе и захлопнул за собою дверь.
V.
Было уже поздно, почти половина третьего, и Епанчина князь не застал дома.
Оставив карточку, он решился сходить в гостиницу Весы и спросить там Колю; если же там нет его, - оставить ему записку.
В Весах сказали ему, что Николай Ардалионович "вышли еще по утру-с, но, уходя, предуведомили, что если на случай придут кто их спрашивать, то чтоб известить, что они-с к трем часам, может быть, и придут-с.
Если же до половины четвертого их здесь не окажется, - значит в Павловск с поездом отправились, на дачу к генеральше Епанчиной-с, и уж там, значит, и откушают-с."
Князь сел дожидаться и кстати спросил себе обедать.
К половине четвертого и даже к четырем часам Коля не явился.
Князь вышел и направился машинально куда глаза глядят.
В начале лета в Петербурге случаются иногда прелестные дни, - светлые, жаркие, тихие.
Как нарочно, этот день был одним из таких редких дней.