Лебедев и Дюбарри, - господи!
Впрочем, если Рогожин убьет, то по крайней мере не так беспорядочно убьет.
Хаоса этого не будет.
По рисунку заказанный инструмент и шесть человек, положенных совершенно в бреду! Разве у Рогожина по рисунку заказанный инструмент… у него… но… разве решено, что Рогожин убьет?! - вздрогнул вдруг князь.
"Не преступление ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое предположение!" вскричал он, и краска стыда залила разом лицо его.
Он был изумлен, он стоял, как вкопаный на дороге.
Он разом вспомнил и давешний Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в лицо о глазах, и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное обќятие, последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, - и после этого всего поймать себя на беспрерывном искании чего-то кругом себя, и эта лавка, и этот предмет… что за низость!
И после всего этого он идет теперь "с особенною целью", с особою "внезапною идеей"!
Отчаяние и страдание захватили всю его душу.
Князь немедленно хотел поворотить назад к себе, в гостиницу; даже повернулся и пошел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился опять по прежней дороге.
Да, он уже и был на Петербургской, он был близко от дома; ведь не с прежнею же целью теперь он идет туда, ведь не с "особенною же идеей"!
И как оно могло быть!
Да, болезнь его возвращается, это несомненно; может быть, припадок с ним будет непременно сегодня.
Чрез припадок и весь этот мрак, чрез припадок и "идея"!
Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не существует, в его сердце радость!
И - он так давно не видал ее, ему надо ее увидеть, и… да, он желал бы теперь встретить Рогожина, он бы взял его за руку, и они бы пошли вместе… Сердце его чисто; разве он соперник Рогожину?
Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее видел; ведь летел же он сюда, как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать!
Может быть, он и застанет ее, ведь не наверно же она в Павловске!
Да, надо, чтобы теперь все это было ясно поставлено, чтобы все ясно читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, как давеча отрекался Рогожин, и пусть все это совершится свободно и… светло.
Разве неспособен к свету Рогожин?
Он говорит, что любит ее не так, что в нем нет состраданья, нет "никакой такой жалости".
Правда, он прибавил потом, что "твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви", - но он на себя клевещет.
Гм, Рогожин за книгой, - разве уж это не "жалость", не начало "жалости"?
Разве уж одно присутствие этой книги не доказывает, что он вполне сознает свои отношения к ней?
А рассказ его давеча?
Нет, это поглубже одной только страстности.
И разве одну только страстность внушает ее лицо?
Да и может ли даже это лицо внушать теперь страсть?
Оно внушает страдание, оно захватывает всю душу, оно… и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу князя.
Да, мучительное.
Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в первый раз он стал замечать в ней признаки безумия.
Тогда он испытал почти отчаяние.
И как он мог оставить ее, когда она бежала тогда от него к Рогожину?
Ему самому следовало бы бежать за ней, а не ждать известий.
Но… неужели Рогожин до сих пор не заметил в ней безумия?
Гм… Рогожин видит во всем другие причины, страстные причины!
И какая безумная ревность!
Что он хотел сказать давешним предположением своим? (Князь вдруг покраснел, и что-то как будто дрогнуло в его сердце.) К чему, впрочем, и вспоминать про это?
Тут безумство с обеих сторон.
А ему, князю, любить страстно эту женщину - почти немыслимо, почти было бы жестокостью, бесчеловечностью.
Да, да!
Нет, Рогожин на себя клевещет; у него огромное сердце, которое может и страдать и сострадать.
Когда он узнает всю истину, и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная, полуумная, - разве не простит он ей тогда все прежнее, все мучения свои?
Разве не станет ее слугой, братом, другом, провидением?
Сострадание осмыслит и научит самого Рогожина.
Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.
О, как он непростительно и бесчестно виноват пред Рогожиным!
Нет, не "русская душа потемки", а у него самого на душе потемки, если он мог вообразить такой ужас.
За несколько горячих и сердечных слов в Москве Рогожин уже называет его своим братом, а он… Но это болезнь и бред!
Это все разрешится!..