- Я еще нигде не остановился.
- Значит, прямо из вагона ко мне?
И… с поклажей?
- Да со мной поклажи всего один маленький узелок с бельем, и больше ничего; я его в руке обыкновенно несу.
Я номер успею и вечером занять.
- Так вы все еще имеете намерение номер занять?
- О да, конечно.
- Судя по вашим словам, я было подумал, что вы уж так прямо ко мне.
- Это могло быть, но не иначе, как по вашему приглашению.
Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так… по характеру.
- Ну, стало быть, и кстати, что я вас не пригласил и не приглашаю.
Позвольте еще, князь, чтоб уж разом все разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова не может быть, - хотя мне, разумеется, весьма было бы лестно, - то, стало быть…
- То, стало быть, вставать и уходить? - приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств.
- И вот, ей богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло.
Что ж, может быть оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.
- А знаете, князь, - сказал он совсем почти другим голосом, - ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца… Подождите, если хотите, коли у вас время терпит.
- О, у меня время терпит; у меня время совершенно мое (и князь тотчас же поставил свою мягкую, круглополую шляпу на стол).
- Я, признаюсь, так и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал.
Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись.
Вот только думаю немного, что я вам помешал, и это меня беспокоит.
- Вот что, князь, - сказал генерал с веселою улыбкой, - если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям… хорошим, то-есть… но… Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что… А сколько вам лет, князь?
- Двадцать шесть.
- Ух!
А я думал гораздо меньше.
- Да, говорят, у меня лицо моложавое.
А не мешать вам я научусь и скоро пойму, потому что сам очень не люблю мешать… И наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид… по многим обстоятельствам, что, у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть… это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти… А впрочем, я, может быть, скучно начал? вы, как будто…
- Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние?
Или, может быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять?
Извините, что я так…
- Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю.
Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с.
А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось.
Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но…
- Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить, и какие были ваши намерения? - перебил генерал.
- Трудиться как-нибудь хотел.
- О, да вы философ; а впрочем… знаете за собой таланты, способности, хотя бы некоторые, то-есть, из тех, которые насущный хлеб дают?
Извините опять…
- О, не извиняйтесь.
Нет-с, я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился.
Что же касается до хлеба, то мне кажется…
Генерал опять перебил и опять стал расспрашивать.
Князь снова рассказал все, что было уже рассказано.
Оказалось, что генерал слышал о покойном Павлищеве и даже знавал лично.
Почему Павлищев интересовался его воспитанием, князь и сам не мог объяснить, - впрочем, просто, может быть, по старой дружбе с покойным отцом его.
Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха.
Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил впрочем, что хотя и все помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета.
Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал: идиота).
Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма, и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию, лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог; и что наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
Генерал очень удивился.