- Гостеприимен-с.
Во-первых, он уж и жить у меня собирается; это бы пусть-с, да азартен, в родню тотчас лезет.
Мы с ним родней уже несколько раз сосчитались, оказалось, что свояки.
Вы тоже ему по матери племянником двоюродным оказываетесь, еще вчера мне разќяснял.
Если вы племянник, стало быть, и мы с вами, сиятельнейший князь, родня.
Это бы ничего-с, маленькая слабость, но сейчас уверял, что всю его жизнь, с самого прапорщичьего чина и до самого одиннадцатого июня прошлого года у него каждый день меньше двухсот персон за стол не садилось.
Дошел, наконец, до того, что и не вставало, так что и обедали, и ужинали, и чай пили часов по пятнадцать в сутки лет тридцать сряду без малейшего перерыва, едва время было скатерть переменить.
Один встает, уходит, другой приходит, а в табельные и в царские дни и до трехсот человек доходило.
А в день тысячелетия России так семьсот человек начел.
Это ведь страсть-с; этакие известия - признак очень дурной-с; этаких гостеприимцев и принимать даже у себя страшно, я и подумал: не слишком ли для нас с вами будет этакой гостеприимен?
- Но вы, кажется, с ним в весьма хороших отношениях?
- По-братски и принимаю за шутку; пусть мы свояки: мне что, - больше чести.
Я в нем даже и сквозь двухсот персон и тысячелетие России замечательнейшего человека различаю.
Искренно говорю-с.
Вы, князь, сейчас о секретах заговорили-с, будто бы, то-есть, я приближаюсь точно секрет сообщить желаю, а секрет как нарочно и есть: известная особа сейчас дала знать, что желала бы очень с вами секретное свидание иметь.
- Для чего же секретное?
Отнюдь.
Я у ней буду сам, хоть сегодня.
- Отнюдь, отнюдь нет, - замахал Лебедев, - и не того боится, чего бы вы думали.
Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровьи вашем наведываться, известно ли вам?
- Вы что-то очень часто извергом его называете, это мне очень подозрительно.
- Никакого подозрения иметь не можете, никакого, - поскорее отклонил Лебедев, - я хотел только обќяснить, что особа известная не его, а совершенно другого боится, совершенно другого.
- Да чего же, говорите скорей, - допрашивал князь с нетерпением, смотря на таинственные кривляния Лебедева.
- В том и секрет.
И Лебедев усмехнулся.
- Чей секрет?
- Ваш секрет.
Сами вы запретили мне, сиятельнейший князь, при вас говорить… - пробормотал Лебедев, и, насладившись тем, что довел любопытство своего слушателя до болезненного нетерпения, вдруг заключил: - Аглаи Ивановны боится.
Князь поморщился и с минуту помолчал.
- Ей богу, Лебедев я брошу вашу дачу, - сказал он вдруг.
- Где Гаврила Ардалионович и Птицыны?
У вас?
Вы их тоже к себе переманили.
- Идут-с, идут-с.
И даже генерал вслед за ними.
Все двери отворю и дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, - испуганно шептал Лебедев, махая руками и кидаясь от одной двери к другой.
В эту минуту Коля появился на террасе, войдя с улицы, и обќявил, что вслед за ним идут гости, Лизавета Прокофьевна с тремя дочерьми.
- Пускать или не пускать Птицыных и Гаврилу Ардалионовича?
Пускать или не пускать генерала? - подскочил Лебедев, пораженный известием.
- Отчего же нет?
Всех, кому угодно!
Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то не так поняли в моих отношениях в самом начале; у вас тут какая-то беспрерывная ошибка.
Я не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и прятаться, - засмеялся князь.
Глядя на него, почел за долг засмеяться и Лебедев.
Лебедев, несмотря на свое чрезвычайное волнение, был тоже видимо чрезвычайно доволен.
Епанчины узнали о болезни князя и о том, что он в Павловске, только сейчас, от Коли, до того же времени генеральша была в тяжелом недоумении.
Еще третьего дня генерал сообщил своему семейству карточку князя; эта карточка возбудила в Лизавете Прокофьевне уверенность, что и сам князь прибудет в Павловск для свидания с ними немедленно вслед за этою карточкой.
Напрасно девицы уверяли, что человек, не писавший полгода, может быть, далеко не будет так тороплив и теперь, и что, может быть, y него и без них много хлопот в Петербурге, - почем знать его дела?
Генеральша решительно осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что князь явится по крайней мере на другой же день, хотя "это уже будет и поздно".
На другой день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на все и перессорилась со всеми, разумеется, в мотивах ссоры ни слова не упоминая о князе.