Не красива же твоя компания, - отрезала она, захватив в своем взгляде и остальных гостей; - а впрочем, какая милая девушка!
Кто такая?
- Это Вера Лукьяновна, дочь этого Лебедева.
- А!..
Очень милая.
Я хочу с ней познакомиться.
Но Лебедев, расслышавший похвалы Лизаветы Прокофьевны, уже сам тащил дочь, чтобы представить ее.
- Сироты, сироты! - таял он, подходя: - и этот ребенок на руках ее - сирота, сестра ее, дочь Любовь, и рождена в наизаконнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей тому назад шесть недель, в родах, по соизволению господню… да-с… вместо матери, хотя только сестра и не более, как сестра… не более, не более…
- А ты, батюшка, не более как дурак, извини меня.
Ну, довольно, сам понимаешь, я думаю, - отрезала вдруг Лизавета Прокофьевна в чрезвычайном негодовании.
- Истинная правда! - почтительнейше и глубоко поклонился Лебедев.
- Послушайте, господин Лебедев, правду про вас говорят, что вы Апокалипсис толкуете? - спросила Аглая.
- Истинная правда… пятнадцатый год.
- Я о вас слышала.
О вас и в газетах печатали, кажется?
- Нет, это о другом толкователе, о другом-с, и тот помер, а я за него остался, - вне себя от радости проговорил Лебедев.
- Сделайте одолжение, растолкуйте мне когда-нибудь на-днях, по соседству.
Я ничего не понимаю в Апокалипсисе.
- Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что все это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, - быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной; - конечно, дача имеет свои права, - продолжал он, - и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я… Вы, кажется, смотрите на меня с удивлением?
Генерал Иволгин, имею честь рекомендоваться. Я вас на руках носил, Аглая Ивановна. - Очень рада.
Мне знакомы Варвара Ардалионовна и Нина Александровна, - пробормотала Аглая, всеми силами крепясь, чтобы не расхохотаться.
Лизавета Прокофьевна вспыхнула.
Что-то давно накопившееся в ее душе вдруг потребовало исхода.
Она терпеть не могла генерала Иволгина, с которым когда-то была знакома, только очень давно.
- Лжешь, батюшка, по своему обыкновению, никогда ты ее на руках не носил, - отрезала она ему в негодовании.
- Вы забыли, maman, ей богу носил, в Твери, - вдруг подтвердила Аглая.
- Мы тогда жили в Твери.
Мне тогда лет шесть было, я помню.
Он мне стрелку и лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила.
Помните, мы с вами голубя вместе убили?
- А мне тогда каску из картона принес и шпагу деревянную, и я помню! - вскричала Аделаида.
- И я это помню, - подтвердила Александра.
- Вы еще тогда за раненого голубя перессорились, и вас по углам расставили; Аделаида так и стояла в каске и со шпагой.
Генерал, обќявивший Аглае, что он ее на руках носил, сказал это так, чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними познакомиться, Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду и, как нарочно, правду эту он и сам забыл.
Так что, когда Аглая вдруг подтвердила теперь, что она с ним вдвоем застрелила голубя, память его разом осветилась, и он вспомнил обо всем об этом сам до последней подробности, как нередко вспоминается в летах преклонных что-нибудь из далекого прошлого.
Трудно передать, что в этом воспоминании так сильно могло подействовать на бедного и, по обыкновению, несколько хмельного генерала; но он был вдруг необыкновенно растроган.
- Помню, все помню! - вскричал он.
- Я был тогда штабс-капитаном.
Вы - такая крошка, хорошенькая.
Нина Александровна… Ганя… Я был у вас… принят.
Иван Федорович…
- И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! - подхватила генеральша.
- Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало!
А жену измучил.
Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь.
Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, встань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит.
Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю.
Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.
Но повторять о том, что говорят серьезно, было нечего: генерал, как и все постоянно хмельные люди, был очень чувствителен, и как все слишком упавшие хмельные люди, не легко переносил воспоминания из счастливого прошлого.
Он встал и смиренно направился к дверям, так что Лизавете Прокофьевне сейчас же и жалко стало его.