Аноним?
- Ничего не понимаю, какая там решетка! - раздражалась генеральша, начинавшая очень хорошо понимать про себя, кто такой подразумевался под названием (и, вероятно, давно уже условленным) "рыцаря бедного".
Но особенно взорвало ее, что князь Лев Николаевич тоже смутился и наконец совсем сконфузился, как десятилетний мальчик.
- Да что, кончится или нет эта глупость?
Растолкуют мне или нет этого "рыцаря бедного"?
Секрет что ли какой-нибудь такой ужасный, что и подступиться нельзя?
Но все только продолжали смеяться.
- Просто-за-просто, есть одно странное русское стихотворение, - вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить разговор: - про "рыцаря бедного", отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны.
Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны.
Тут и напали на "рыцаря бедного", кто первый, не помню…
- Аглая Ивановна! - вскричал Коля.
- Может быть, согласен, только я не помню, - продолжал князь Щ.
- Одни над этим сюжетом смеялись, другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить "рыцаря бедного" во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни одно не пригодилось, на этом дело и стало; вот и все; не понимаю, почему Николаю Ардалионовичу вздумалось все это припомнить и вывести?
Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.
- Потому что новая глупость какая-нибудь подразумевается, язвительная и обидная, - отрезала Лизавета Прокофьевна.
- Никакой нет глупости, кроме глубочайшего уважения, - совершенно неожиданно важным и серьезным голосом вдруг произнесла Аглая, успевшая совершенно поправиться и подавить свое прежнее смущение.
Мало того, по некоторым признакам можно было подумать, глядя на нее, что она сама теперь радуется, что шутка заходит все дальше и дальше, и весь этот переворот произошел в ней именно в то мгновение, когда слишком явно заметно стало возраставшее все более и более и достигшее чрезвычайной степени смущение князя.
- То хохочут, как угорелые, а тут вдруг глубочайшее уважение явилось!
Бешеные!
Почему уважение?
Говори сейчас, почему у тебя, ни с того, ни с сего, так вдруг глубочайшее уважение явилось?
- Потому глубочайшее уважение, - продолжала также серьезно и важно Аглая в ответ почти на злобный вопрос матери, - потому что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал, во-вторых, раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь.
Это не всегда в нашем веке случается.
Там, в стихах этих, не сказано, в чем собственно состоял идеал "рыцаря бедного", но видно, что это был какой-то светлый образ, "образ чистой красоты", и влюбленный рыцарь, вместо шарфа, даже четки себе повязал на шею.
Правда, есть еще там какой-то темный, недоговоренный девиз, буквы А, Н, Б, которые он начертал на щите своем…
- А, Н, Д, - поправил Коля.
- А я говорю А, Н, Б и так хочу говорить, - с досадой перебила Аглая, - как бы то ни было, а ясное дело, что этому бедному рыцарю уже все равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама.
Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее "чистой красоте", а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить и за ее чистую красоту копья ломать.
Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ все огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, все это идеал.
В "рыцаре же бедном" это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает, и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма с одной стороны похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте.
"Рыцарь бедный" тот же Дон-Кихот, не только серьезный, а не комический.
Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю "рыцаря бедного", а главное, уважаю его подвиги.
Так кончила Аглая, и глядя на нее, даже трудно было поверить, серьезно она говорит или смеется.
- Ну, дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! - решила генеральша.
- Да и ты, матушка, завралась, целая лекция; даже не годится, по-моему, с твоей стороны.
Во всяком случае непозволительно.
Какие стихи?
Прочти, верно знаешь!
Я непременно хочу знать эти стихи.
Всю жизнь терпеть не могла стихов, точно предчувствовала.
Ради бога, князь, потерпи, нам с тобой, видно, вместе терпеть приходится, - обратилась она к князю Льву Николаевичу.
Она была очень раздосадована.
Князь Лев Николаевич хотел было что-то сказать, но ничего не мог выговорить от продолжавшегося смущения.
Одна только Аглая, так много позволившая себе в своей "лекции", не сконфузилась ни мало, даже как будто рада была.
Она тотчас же встала, все попрежнему серьезно и важно, с таким видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих креслах.
Все с некоторым удивлением смотрели на нее, и почти все - князь Щ., сестры, мать - с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую.
Но видно было, что Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию чтения стихов.
Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу.
Это были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек.
Произошло маленькое волнение.