- Совсем здоров и очень рад вас узнать, много слышал и даже говорил о вас с князем Щ., - ответил Лев Николаевич, подавая руку.
Взаимные вежливости были произнесены, оба пожали друг другу руку и пристально заглянули друг другу в глаза.
В один миг разговор сделался общим.
Князь заметил (а он замечал теперь все быстро и жадно и даже, может, и то, чего совсем не было), что штатское платье Евгения Павловича производило всеобщее и какое-то необыкновенно сильное удивление, до того, что даже все остальные впечатления на время забылись и изгладились.
Можно было подумать, что в этой перемене костюма заключалось что-то особенно важное.
Аделаида и Александра с недоумением расспрашивали Евгения Павловича.
Князь Щ., его родственник, даже с большим беспокойством; генерал говорил почти с волнением.
Одна Аглая любопытно, но совершенно спокойно поглядела с минуту на Евгения Павловича, как бы желая только сравнить, военное или штатское платье ему более к лицу, но чрез минуту отворотилась и уже не глядела на него более.
Лизавета Прокофьевна тоже ни о чем не захотела спрашивать, хотя, может быть, и она несколько беспокоилась.
Князю показалось, что Евгений Павлович как будто у ней не в милости.
- Удивил, изумил! - твердил Иван Федорович в ответ на все вопросы.
- Я верить не хотел, когда еще давеча его в Петербурге встретил.
И зачем так вдруг, вот задача?
Сам первым делом кричит, что не надо стулья ломать.
Из поднявшихся разговоров оказалось, что Евгений Павлович возвещал об этой отставке уже давным-давно; но каждый раз говорил так не серьезно, что и поверить ему было нельзя.
Да он и о серьезных-то вещах говорил всегда с таким шутливым видом, что никак его разобрать нельзя, особенно если сам захочет, чтобы не разобрали.
- Я ведь на время, на несколько месяцев, самое большее год в отставке пробуду, - смеялся Радомский.
- Да надобности нет никакой, сколько я, по крайней мере, знаю ваши дела, - все еще горячился генерал.
- А поместья обќехать?
Сами советовали; а я и за границу к тому же хочу…
Разговор, впрочем, скоро переменился; но слишком особенное и все еще продолжавшееся беспокойство все-таки выходило, по мнению наблюдавшего князя, из мерки, и что-то тут наверно было особенное.
- Значит, "бедный рыцарь" опять на сцене? - спросил было Евгений Павлович, подходя к Аглае.
К изумлению князя, та оглядела его в недоумении и вопросительно, точно хотела дать ему знать, что и речи между ними о "рыцаре бедном" быть не могло, и что она даже не понимает вопроса.
- Да поздно, поздно теперь в город посылать за Пушкиным, поздно! - спорил Коля с Лизаветой Прокофьевной, выбиваясь изо всех сил: - три тысячи раз говорю вам: поздно.
- Да, действительно, посылать теперь в город поздно, - подвернулся и тут Евгений Павлович, поскорее оставляя Аглаю; - я думаю, что и лавки в Петербурге заперты, девятый час, - подтвердил он, вынимая часы.
- Столько ждали, не хватились, можно до завтра перетерпеть, - ввернула Аделаида.
- Да и неприлично, - прибавил Коля, - великосветским людям очень-то литературой интересоваться.
Спросите у Евгения Павлыча.
Гораздо приличнее желтым шарабаном с красными колесами.
- Опять вы из книжки, Коля, - заметила Аделаида.
- Да он иначе и не говорит, как из книжек, - подхватил Евгений Павлович, - целыми фразами из критических обозрений выражается.
Я давно имею удовольствие знать разговор Николая Ардалионовича, но на этот раз он говорит не из книжки.
Николай Ардалионович явно намекает на мой желтый шарабан с красными колесами.
Только я уж его променял, вы опоздали.
Князь прислушивался к тому, что говорил Радомский… Ему показалось, что он держит себя прекрасно, скромно, весело, и особенно понравилось, что он с таким совершенным равенством и по-дружески говорит с задиравшим его Колей.
- Что это? - обратилась Лизавета Прокофьевна к Вере, дочери Лебедева, которая стояла пред ней с несколькими книгами в руках, большого формата, превосходно переплетенными и почти новыми.
- Пушкин, - сказала Вера.
- Наш Пушкин.
Папаша велел мне вам поднести.
- Как так?
Как это можно? - удивилась Лизавета Прокофьевна.
- Не в подарок, не в подарок!
Не посмел бы! - выскочил из-за плеча дочери Лебедев; - за свою цену-с.
Это собственный, семейный, фамильный наш Пушкин, издание Анненкова, которое теперь и найти нельзя, - за свою цену-с.
Подношу с благоговением, желая продать и тем утолить благородное нетерпение благороднейших литературных чувств вашего превосходительства.
- А, продаешь, так и спасибо.
Своего не потеряешь, небось; только не кривляйся, пожалуста, батюшка.
Слышала я о тебе ты, говорят, преначитанный, когда-нибудь потолкуем; сам что ли снесешь ко мне?
- С благоговением и… почтительностью! - кривлялся необыкновенно довольный Лебедев, выхватывая книги у дочери.
- Ну мне только не растеряй, снеси, хоть и без почтительности, но только с уговором, - прибавила она, пристально его оглядывая, - до порога только и допущу, а принять сегодня тебя не намерена.