Дочь Веру присылай хоть сейчас, мне она очень нравится.
- Что же вы про тех-то не скажете? - нетерпеливо обратилась Вера к отцу: - ведь они коли так, сами войдут: шуметь начали.
Лев Николаевич, - обратилась она к князю, который взял уже свою шляпу, - там к вам давно уже какие-то пришли, четыре человека, ждут у нас и бранятся, да папаша к вам не допускает.
- Какие гости? - спросил князь.
- По делу, говорят, только ведь они такие, что не пустить их теперь, так они и дорогой остановят.
Лучше, Лев Николаевич, пустить, а потом уж и с плеч их долой.
Их там Гаврила Ардалионович и Птицын уговаривают, не слушаются.
- Сын Павлищева!
Сын Павлищева!
Не стоит, не стоит! - махал руками Лебедев: - Их и слушать не стоит-с; и беспокоить вам себя, сиятельнейший князь, для них неприлично.
Вот-с.
Не стоят они того…
- Сын Павлищева!
Боже мой! - вскричал князь в чрезвычайном смущении: - я знаю… но ведь я… я поручил это дело Гавриле Ардалионовичу.
Сейчас Гаврила Ардалионович мне говорил…
Но Гаврила Ардалионович вышел уже из комнат на террасу; за ним следовал Птицын.
В ближайшей комнате заслышался шум и громкий голос генерала Иволгина, как бы желавшего перекричать несколько голосов.
Коля тотчас же побежал на шум.
- Это очень интересно! - заметил вслух Евгений Павлович.
"Стало быть, знает дело!" подумал князь.
- Какой сын Павлищева?
И… какой может быть сын Павлищева? - с недоумением спрашивал генерал Иван Федорович, с любопытством оглядывая все лица и с удивлением замечая, что эта новая история только ему одному неизвестна.
В самом деле, возбуждение и ожидание было всеобщее.
Князь глубоко удивился, что такое совершенно личное дело его уже успело так сильно всех здесь заинтересовать.
- Это будет очень хорошо, если вы сейчас же и сами это дело окончите, - сказала Аглая, с какою-то особенною серьезностию подходя к князю, - а нам всем позволите быть вашими свидетелями.
Вас хотят замарать, князь, вам надо торжественно оправдать себя, и я заранее ужасно рада за вас.
- Я тоже хочу, чтобы кончилась наконец эта гнусная претензия, - вскричала генеральша, - хорошенько их, князь, не щади!
Мне уши этим делом прожужжали, и я много крови из-за тебя испортила.
Да и поглядеть любопытно.
Позови их, а мы сядем.
Аглая хорошо придумала.
Вы об этом что-нибудь слышали, князь? - обратилась она к князю Щ.
- Конечно, слышал, у вас же.
Но мне особенно на этих молодых людей поглядеть хочется, - ответил князь Щ.
- Это самые и есть нигилисты, что ли?
- Нет-с, они не то чтобы нигилисты, - шагнул вперед Лебедев, который тоже чуть не трясся от волнения, - это другие-с, особенные, мой племянник говорил, что они дальше нигилистов ушли-с.
Вы напрасно думаете их вашим свидетельством сконфузить, ваше превосходительство; они не сконфузятся-с.
Нигилисты все-таки иногда народ сведущий, даже ученый, а эти - дальше пошли-с, потому что прежде всего деловые-с.
Это собственно некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем, а по наслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-с; не о бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идет, и не насчет, например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже считается прямо за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при этом восемь персон-с.
Но, князь, я все-таки вам не советовал бы…
Но князь уже шел отворять дверь гостям.
- Вы клевещете, Лебедев, - проговорил он, улыбаясь, - вас очень огорчил ваш племянник.
Не верьте ему, Лизавета Прокофьевна.
Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи, а эти только… ошибаются… Только мне бы не хотелось здесь, при всех.
Извините, Лизавета Прокофьевна, они войдут, я их вам покажу, а потом уведу.
Пожалуйте, господа!
Его скорее беспокоила другая мучительная для него мысль, Ему мерещилось: уж не подведено ли кем это дело теперь, именно к этому часу и времени, заранее, именно к этим свидетелям и, может быть, для ожидаемого срама его, а не торжества?
Но ему слишком грустно было за свою "чудовищную и злобную мнительность".
Он умер бы, кажется, если бы кто-нибудь узнал, что у него такая мысль на уме, и в ту минуту как вошли его новые гости, он искренно готов был считать себя, из всех, которые были кругом его, последним из последних в нравственном отношении.
Вошло пять человек, четыре человека новых гостей и пятый вслед за ними генерал Иволгин, разгоряченный, в волнении и в сильнейшем припадке красноречия.