- И у вас в России никого, решительно никого? - спросил он.
- Теперь никого, но я надеюсь… при том я получил письмо.
- По крайней мере, - перебил генерал, не расслышав о письме, - вы чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам занять какое-нибудь, например, не трудное место, в какой-нибудь службе?
- О, наверно не помешает.
И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен.
Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
- Русских книг?
Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
- О, очень могу.
- Прекрасно-с; а почерк?
- А почерк превосходный.
Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф.
Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, - с жаром сказал князь.
- Сделайте одолжение.
И это даже надо… И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.
- У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага… И какой славный у вас кабинет!
Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский.
Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел; это в кантоне Ури…
- Очень может быть, хотя это и здесь куплено.
Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте.
Что это? - обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата: - ба!
Настасья Филипповна!
Это сама, сама тебе прислала, сама? - оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.
- Сейчас, когда я был с поздравлением, дала.
Я давно уже просил.
Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, - прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
- Ну, нет, - с убеждением перебил генерал, - и какой, право, у тебя склад мыслей!
Станет она намекать… да и не интересанка совсем.
И при том, чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи!
Разве портретом?
А что, кстати, не просила еще она у тебя портрета?
- Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит.
Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер?
Вы ведь из нарочито приглашенных.
- Помню, помню, конечно, и буду.
Еще бы, день рождения, двадцать пять лет!
Гм… А знаешь, Ганя, я уж так и быть тебе открою, приготовься.
Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть!
Так смотри же, знай.
Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
- Она это наверно сказала? - спросил он, и голос его как бы дрогнул.
- Третьего дня слово дала.
Мы так приставали оба, что вынудили.
Только тебе просила до времени не передавать.
Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не нравилось.
- Вспомните, Иван Федорович, - сказал тревожливо и колеблясь Ганя, - что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама дела, да и тогда все еще мое слово за мной…
- Так разве ты… так разве ты… - испугался вдруг генерал.
- Я ничего.
- Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
- Я ведь не отказываюсь.