- Господи! - вырвалось у Лизаветы Прокофьевны.
- Это невыносимо! - пробормотал генерал.
- Позвольте же, господа, позвольте, я изложу дело, - умолял князь: - недель пять назад ко мне явился в З. уполномоченный и ходатай ваш, господин Бурдовский, Чебаров.
Вы его уж очень лестно описали, господин Келлер, в вашей статье, - обратился князь, вдруг засмеявшись, к боксеру: - но он мне совсем не понравился.
Я только понял с первого разу, что в этом Чебарове все главное дело и заключается, что, может быть, он-то и подучил вас, господин Бурдовский, воспользовавшись вашею простотой, начать это все, если говорить откровенно.
- Это вы не имеете права… я… не простой… это… - залепетал в волнении Бурдовский.
- Вы не имеете никакого права делать такие предположения, - назидательно вступился племянник Лебедева.
- Это в высшей степени обидно! - завизжал Ипполит: - предположение обидное, ложное и не идущее к делу!
- Виноват, господа, виноват, - торопливо повинился князь: - пожалуста, извините; это потому, что мне подумалось, что не лучше ли нам быть совершенно откровенными друг с другом, но ваша воля, как хотите.
Я Чебарову сказал, что так как я не в Петербурге, то немедленно уполномочиваю приятеля повести это дело, а вас, господин Бурдовский, о том извещу.
Я прямо вам скажу, господа, что мне показалось это дело самым мошенническим, именно потому, что тут Чебаров… Ох, не обижайтесь, господа!
Ради бога не обижайтесь! - испуганно вскричал князь, видя снова проявление обидного смятения Бурдовского, волнение и протест в его друзьях: - это не может до вас относиться лично, если я говорю, что считал это дело мошенническим!
Ведь я никого из вас не знал тогда лично, и фамилий ваших не знал; я судил по одному Чебарову; я говорю вообще, потому что… если бы вы знали только, как меня ужасно обманывали с тех пор, как я получил наследство!
- Князь, вы ужасно наивны, - насмешливо заметил племянник Лебедева.
- И при этом - князь и миллионер!
При вашем, может быть, и в самом деле добром и простоватом сердце, вы все-таки не можете, конечно, избавиться от общего закона, - провозгласил Ипполит.
- Может быть, очень может быть, господа, - торопился князь, - хоть я и не понимаю про какой вы общий закон говорите; но я продолжаю, не обижайтесь только напрасно; клянусь, я не имею ни малейшего желания вас обидеть.
И что это в самом деле, господа: ни одного-то слова нельзя сказать искренно, тотчас же вы обижаетесь!
Но, во-первых, меня ужасно поразило, что существует "сын Павлищева" и существует в таком ужасном положении, как обќяснил мне Чебаров.
Павлищев - мой благодетель и друг моего отца. (Ах, зачем вы такую неправду написали, господин Келлер, в вашей статье про моего отца?
Никакой растраты ротной суммы и никаких обид подчиненным не было - в этом я положительно убежден, и как у вас рука поднялась такую клевету написать?) А то, что вы написали про Павлищева, то уж совершенно невыносимо: вы называете этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело, так положительно, как будто вы и в самом деле говорите правду, а между тем это был самый целомудренный человек, какие были на свете!
Это был даже замечательный ученый; он был корреспондентом многих уважаемых людей в науке и много денег в помощь науки употребил.
Что же касается до его сердца, до его добрых дел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти идиотом и ничего не мог понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог понимать), но ведь могу же я оценить все, что теперь припоминаю…
- Позвольте, - визжал Ипполит, - не слишком ли это будет чувствительно?
Мы не дети.
Вы хотели идти прямо к делу, десятый час, это вспомните.
- Извольте, извольте, господа, - тотчас же согласился князь; - после первой недоверчивости я решил, что я могу ошибаться, и что Павлищев действительно мог иметь сына.
Но меня поразило ужасно, что этот сын так легко, то-есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения и, главное, позорит свою мать.
Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня гласностию…
- Какая глупость! - закричал племянник Лебедева.
- Вы не имеете права… не имеете права! - вскричал Бурдовский.
- Сын не отвечает за развратный поступок отца, а мать не виновата, - с жаром провизжал Ипполит.
- Тем скорее, казалось бы, надо было щадить… - робко проговорил князь.
- Вы, князь, не только наивны, но, может быть, еще и подальше пошли, - злобно усмехнулся племянник Лебедева.
- И какое право имели вы!.. - завизжал самым неестественным голосом Ипполит.
- Никакого, никакого! - поспешно перебил князь: - в этом вы правы, признаюсь, но это было невольно, и я тотчас же сказал себе тогда же, что мои личные чувства не должны иметь влияния на дело, потому что если я сам себя признаю уже обязанным удовлетворить требования господина Бурдовского, во имя чувств моих к Павлищеву, то должен удовлетворить в каком бы то ни было случае, то-есть, уважал бы или не уважал бы я господина Бурдовского.
Я потому только, господа, начал об этом, что мне все-таки показалось неестественным, что сын так публично открывает секрет своей матери… Одним словом, я, главное, по этому и убедился, что Чебаров должен быть каналья и сам наустил господина Бурдовского обманом на такое мошенничество.
- Но ведь это уж невыносимо! - раздалось со стороны его гостей, из которых некоторые даже повскакали со стульев.
- Господа!
Да я потому-то и решил, что несчастный господин Бурдовский должен быть человек простой, беззащитный, человек, легко подчиняющийся мошенникам, стало быть, тем пуще я обязан был помочь ему, как "сыну Павлищева", - во-первых, противодействием господину Чебарову, во-вторых, моею преданностью и дружбой, чтоб его руководить, а в-третьих, назначил выдать ему десять тысяч рублей, то-есть все, что, по расчету моему, мог истратить на меня Павлищев деньгами…
- Как!
Только десять тысяч! - закричал Ипполит.
- Ну, князь, вы очень не сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть и представляетесь простячком, - вскричал племянник Лебедева.
- Я на десять тысяч не согласен, - сказал Бурдовский.
- Антип!
Согласись! - скорым и явственным шепотом подсказал боксер, перегнувшись сзади чрез спинку стула Ипполита: - согласись, а потом после увидим!
- Па-аслушайте, господин Мышкин, - визжал Ипполит, - поймите, что мы не дураки, не пошлые дураки, как думают, вероятно, о нас все ваши гости и эти дамы, которые с таким негодованием на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого я, разумеется, не имею чести знать, но о котором, кажется, кое-что слышал…
- Позвольте, позвольте, господа, вы опять меня не поняли! - в волнении обратился к ним князь: - во-первых, вы, господин Келлер, в вашей статье чрезвычайно неточно обозначили мое состояние: никаких миллионов я не получал: у меня, может быть только восьмая или десятая доля того, что вы у меня предполагаете; во-вторых, никаких десятков тысяч на меня в Швейцарии истрачено не было: Шнейдер получал по шестисот рублей в год, да и то всего только первые три года, а за хорошенькими гувернантками в Париж Павлищев никогда не ездил; это опять клевета.
По-моему, на меня далеко еще меньше десяти тысяч всего истрачено, но я положил десять тысяч, и, согласитесь сами, что, отдавая долг, я никак не мог предлагать господину Бурдовскому более, даже если б я его ужасно любил, и не мог уже по одному чувству деликатности, именно потому, что отдавал ему долг, а не посылал ему подаяние.
Я не знаю, господа, как вы этого не понимаете!