Я, может быть, не так выразился…
- Еще бы ты-то отказывал! - с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады.
- Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова… Что у тебя дома делается?
- Да что дома?
Дома все состоит в моей воле, только отец по обыкновению дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но однако ж в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь.
Мать все, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я господин своей судьбы, и в доме, желаю, чтобы меня… слушались.
Сестре, по крайней мере, все это отчеканил, при матери.
- А я, брат, продолжаю не постигать, - задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки.
- Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает: "чего вы?" спрашиваю.
Выходит, что им будто бы тут бесчестье.
Какое же тут бесчестье, позвольте спросить?
Кто в чем может Настасью Филипповну укорить, или что-нибудь про нее указать?
Неужели то, что она с Тоцким была?
Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно!
"Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?"
Ну!
Эвона!
Ай да Нина Александровна!
То-есть, как это не понимать, как это не понимать…
- Своего положения? - подсказал Ганя затруднившемуся генералу: - она понимает; вы на нее не сердитесь.
Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела не совались.
И однако до сих пор все тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет.
Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой.
Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
- Так это Настасья Филипповна? - промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет: - удивительно хороша! - прибавил он тотчас же с жаром.
На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина.
Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, повидимому, темнорусые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное.
Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна… Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя…
- Как, Настасья Филипповна!
Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? - спросил генерал.
- Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, - ответил князь, и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал весь рассказ его.
- Вот еще новости! - опять затревожился генерал, чрезвычайно внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
- Вероятно, одно только безобразие, - пробормотал тоже несколько замешавшийся Ганя, - купеческий сынок гуляет.
Я про него что-то уже слышал.
- Да и я, брат, слышал, - подхватил генерал.
- Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала.
Да ведь дело-то теперь уже другое.
Тут, может быть, действительно миллион сидит и… страсть. Безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!..
Гм!..
Не вышло бы анекдота какого-нибудь! - заключил генерал задумчиво.
- Вы миллиона опасаетесь? - осклабился Ганя.
- А ты нет, конечно?
- Как вам показалось, князь, - обратился вдруг к нему Ганя, - что это, серьезный какой-нибудь человек, или только так, безобразник?
Собственно ваше мнение?
В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал этот вопрос.
Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его.
Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но как бы не ожидая много от его ответа.
- Не знаю, как вам сказать, - ответил князь, - только мне показалось, что в нем много страсти и даже какой-то больной страсти.
Да он и сам еще совсем как будто больной.