- Что же, - пробормотал князь, продолжая рассматривать Лебедева, - я уж вижу, что он поправлял.
- Правда? - быстро обернулась Лизавета Прокофьевна к Лебедеву.
- Истинная правда, ваше превосходительство! - твердо и непоколебимо ответил Лебедев, приложив руку к сердцу.
- Точно хвалится! - чуть не привскочила она на стуле.
- Низок, низок! - забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и все ниже и ниже наклоняя голову.
- Да что мне в том, что ты низок!
Он думает, что скажет: низок, так и вывернется.
И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз говорю?
Никогда не прощу тебе!
- Меня простит князь! - с убеждением и умилением проговорил Лебедев.
- Единственно из благородства, - громко и звонко заговорил вдруг подскочивший Келлер, обращаясь прямо к Лизавете Прокофьевне, - единственно из благородства, сударыня, и чтобы не выдать скомпрометированного приятеля, я давеча утаил о поправках, несмотря на то, что он же нас с лестницы спустить предлагал, как сами изволили слышать.
Для восстановления истины признаюсь, что я действительно обратился к нему, за шесть целковых, но отнюдь не для слога, а собственно для узнания фактов, мне большею частью неизвестных, как к компетентному лицу.
Насчет штиблетов, насчет аппетита у швейцарского профессора, насчет пятидесяти рублей вместо двухсот пятидесяти, одним словом, вся эта группировка, все это принадлежит ему за шесть целковых, но слог не поправляли.
- Я должен заметить, - с лихорадочным нетерпением и каким-то ползучим голосом перебил его Лебедев, при распространявшемся все более и более смехе, - что я поправлял одну только первую половину статьи, но так как в средине мы не сошлись и за одну мысль поссорились, то я вторую половину уж и не поправлял-с, так что все что там безграмотно (а там безграмотно!), так уж это мне не приписывать-с…
- Вот он о чем хлопочет! - вскричала Лизавета Прокофьевна.
- Позвольте спросить, - обратился Евгений Павлович к Келлеру, - когда поправляли статью?
- Вчера утром, - отрапортовал Келлер, - мы имели свидание с обещанием честного слова сохранить секрет с обеих сторон.
- Это когда он ползал-то перед тобой и уверял тебя в преданности! ну, людишки!
Не надо мне твоего Пушкина, и чтобы дочь твоя ко мне не являлась!
Лизавета Прокофьевна хотела было встать, но вдруг раздражительно обратилась к смеющемуся Ипполиту:
- Что ж ты, милый, на смех что ли вздумал меня здесь выставлять!
- Сохрани господи, - криво улыбался Ипполит, - но меня больше всего поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я, признаюсь, нарочно подвел про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на вас одну, потому что князь действительно простит и уж наверно простил… даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не правда ли?
Он задыхался, странное волнение его возрастало с каждым словом.
- Ну?.. - гневно проговорила Лизавета Прокофьевна, удивляясь его тону: - ну?
- Про вас я уже много слышал, в этом же роде… с большою радостию… чрезвычайно научился вас уважать, - продолжал Ипполит.
Он говорил одно, но так, как будто бы этими самыми словами хотел сказать совсем другое.
Говорил с оттенком насмешки и в то же время волновался несоразмерно, мнительно оглядывался, видимо путался и терялся на каждом слове, так что все это, вместе с его чахоточным видом и с странным, сверкающим, и как будто исступленным взглядом, невольно продолжало привлекать к нему внимание.
- Я бы удивился, совсем, впрочем, не зная света (я сознаюсь в этом), тому, что вы не только сами остались в обществе давешней нашей компании, для вас неприличной, но и оставили этих… девиц, выслушивать дело скандальное, хотя они уже все прочли в романах.
Я, может быть, впрочем, не знаю… потому что сбиваюсь, но во всяком случае, кто кроме вас мог остаться… по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним вечер и принять… во всем участие и… с тем… что на другой день стыдно… (я, впрочем, согласен, что не так выражаюсь), я все это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу одному его превосходительства, вашего супруга, видно как все это для него не принято… Хи-хи! - захихикал он, совсем спутавшись, и вдруг так закашлялся, что минуты две не мог продолжать.
- Даже задохся! - холодно и резко произнесла Лизавета Прокофьевна, с строгим любопытством рассматривая его: - ну, милый мальчик, довольно с тобою.
Пора!
- Позвольте же и мне, милостивый государь, с своей стороны вам заметить, - раздражительно вдруг заговорил Иван Федорович, потерявший последнее терпение, - что жена моя здесь у князя Льва Николаевича, нашего общего друга и соседа, и что во всяком случае не вам, молодой человек, судить о поступках Лизаветы Прокофьевны, равно как выражаться вслух и в глаза о том, что написано на моем лице.
Да-с.
И если жена моя здесь осталась, - продолжал он, раздражаясь почти с каждым словом все более и более, - то скорее, сударь, от удивления и от понятного всем современного любопытства посмотреть странных молодых людей.
Я и сам остался, как останавливаюсь иногда на улице, когда вижу что-нибудь, на что можно взглянуть, как… как… как…
- Как на редкость, - подсказал Евгений Павлович.
- Превосходно и верно, - обрадовался его превосходительство, немного запутавшийся в сравнении, - именно как на редкость.
Но во всяком случае мне всего удивительнее и даже огорчительнее, если только можно так выразиться грамматически, что вы, молодой человек, и того даже не умели понять, что Лизавета Прокофьевна теперь осталась с вами, потому что вы больны, - если вы только в самом деле умираете, - так сказать из сострадания, из-за ваших жалких слов, сударь, и что никакая грязь ни в каком случае не может пристать к ее имени, качествам и значению… Лизавета Прокофьевна! - заключил раскрасневшийся генерал: - если хочешь идти, то простимся с нашим добрым князем и…
- Благодарю вас за урок, генерал, - серьезно и неожиданно прервал Ипполит, задумчиво смотря на него.
- Пойдемте, maman, долго ли еще будет!.. - нетерпеливо и гневно произнесла Аглая, вставая со стула.
- Еще две минуты, милый Иван Федорович, если позволишь, - с достоинством обернулась к своему супругу Лизавета Прокофьевна, - мне кажется, он весь в лихорадке и просто бредит; я в этом убеждена по его глазам; его так оставить нельзя.
Лев Николаевич! мог бы он у тебя ночевать, чтоб его в Петербург не тащить сегодня?
Cher prince, вы не скучаете? - с чего-то обратилась она вдруг к князю Щ.
- Поди сюда, Александра, поправь себе волосы, друг мой.
Она поправила ей волосы, которые нечего было поправлять, и поцеловала ее; затем только и звала.
- Я вас считал способною к развитию… - опять заговорил Ипполит, выходя из своей задумчивости… - Да! вот что я хотел сказать, - обрадовался он, как бы вдруг вспомнив: - вот Бурдовский искренно хочет защитить свою мать, не правда ли?
А выходит, что он же ее срамит.
Вот князь хочет помочь Бурдовскому, от чистого сердца предлагает ему свою нежную дружбу и капитал, и, может быть, один из всех вас не чувствует к нему отвращения, и вот они-то и стоят друг пред другом как настоящие враги… Ха-ха-ха!
Вы ненавидите все Бурдовского за то, что он, по-вашему, некрасиво и неизящно относится к своей матери, ведь так? так? так?
Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество форм, за них только и стоите, не правда ли? (Я давно подозревал, что только за них!) Ну, так знайте же, что ни один из вас, может, не любил так свою мать, как Бурдовский!