Выгнать его не было ни малейшей возможности: не пошел бы ни за что.
Келлер приготовился было говорить очень долго и очень нескладно, но вдруг почти с первых слов перескочил к заключению и обќявил, что он до того было потерял "всякий призрак нравственности ("единственно от безверия во всевышнего"), что даже воровал.
- Можете себе представить!" - Послушайте, Келлер, я бы на вашем месте лучше не признавался в этом без особой нужды, - начал было князь, - а впрочем, ведь вы, может быть, нарочно на себя наговариваете?
- Вам, единственно вам одному, и единственно для того, чтобы помочь своему развитию!
Больше никому; умру и под саваном унесу мою тайну!
Но, князь, если бы вы знали, если бы вы только знали, как трудно в наш век достать денег!
Где же их ваять, позвольте вас спросить после этого?
Один ответ: "неси золото и бриллианты, под них и дадим", то-есть именно то, чего у меня нет, можете вы себе это представить?
Я наконец рассердился, постоял, постоял.
"А под изумруды, говорю, дадите?" -
"И под изумруды, говорит, дам". -
"Ну и отлично", говорю, надел шляпу и вышел; чорт с вами, подлецы вы этакие!
Ей богу!
- А у вас разве были изумруды?
- Какие у меня изумруды!
О, князь, как вы еще светло и невинно, даже, можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!
Князю стало, наконец, не то чтобы жалко, а так как бы совестно.
У него даже мелькнула мысль:
"Нельзя ли что-нибудь сделать из этого человека чьим-нибудь хорошим влиянием?"
Собственное свое влияние он считал по некоторым причинам весьма негодным, - не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на вещи.
Мало-по-малу они разговорились, и до того, что и разойтись не хотелось.
Келлер с необыкновенною готовностью признавался в таких делах, что возможности не было представить себе, как это можно про такие дела рассказывать.
Приступая к каждому рассказу, он уверял положительно, что кается и внутренно "полон слез", а между тем рассказывал так, как будто гордился поступком, и в то же время до того иногда смешно, что он и князь хохотали, наконец, как сумасшедшие.
- Главное то, что в вас какая-то детская доверчивость и необычайная правдивость, - сказал, наконец, князь; - знаете ли, что уж этим одним вы очень выкупаете?
- Благороден, благороден, рыцарски благороден! - подтвердил в умилении Келлер: - но знаете, князь, все только в мечтах и, так сказать, в кураже, на деле же никогда не выходит!
А почему так? и понять не могу.
- Не отчаивайтесь.
Теперь утвердительно можно сказать, что вы мне всю подноготную вашу представили; по крайней мере, мне кажется, что к тому, что вы рассказали, теперь больше ведь уж ничего, прибавить нельзя, ведь так?
- Нельзя?! - с каким-то сожалением воскликнул Келлер: - о, князь, до такой степени вы еще, так сказать, по-швейцарски понимаете человека.
- Неужели еще можно прибавить? - с робким удивлением выговорил князь: - так чего же вы от меня ожидали, Келлер, скажите пожалуста, и зачем пришли с вашею исповедью?
- От вас?
Чего ждал?
Во-первых, на одно ваше простодушие посмотреть приятно; с вами посидеть и поговорить приятно; я, по крайней мере, знаю, что предо мной добродетельнейшее лицо, а во-вторых… во-вторых…
Он замялся.
- Может быть, денег хотели занять? - подсказал князь очень серьезно и просто, даже как бы несколько робко.
Келлера так и дернуло; он быстро, с прежним удивлением, взглянул князю прямо в глаза и крепко стукнул кулаком об стол.
- Ну, вот этим-то вы и сбиваете человека с последнего панталыку!
Да помилуйте, князь: то уж такое простодушие, такая невинность, каких и в золотом веке не слыхано, и вдруг в то же время насквозь человека пронзаете, как стрела, такою глубочайшею психологией наблюдения.
Но позвольте, князь, это требует разќяснения, потому что я… я просто сбит!
Разумеется, в конце концов, моя цель была занять денег, но вы меня о деньгах спросили так, как будто не находите в этом ничего предосудительного, как будто так и быть должно?
- Да… от вас так и быть должно.
- И не возмущены?
- Да… чем же?
- Послушайте, князь, я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами.
Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот самый момент как я засыпал, искренно полный внутренних и, так сказать, внешних слез (потому что, наконец, я рыдал, я это помню!), пришла мне одна адская мысль:
"А что, не занять ли у него в конце концов, после исповеди-то, денег?"
Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь "фенезерф под слезами", с тем, чтоб этими же слезами дорогу смягчить и чтобы вы, разластившись, мне сто пятьдесят рубликов отсчитали.
Не низко это по-вашему?
- Да ведь это ж наверно не правда, а просто одно с другим сошлось.
Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается.